Как только три врача вышли из комнаты, Фея подошла к Пиноккио и, потрогав ему лоб, поняла, что его мучает такой жар, что и не сказать.
Тогда она растворила какой-то белый порошок в половине стакана воды и, протягивая его деревянной кукле, ласково сказала:
— Выпей это, и через несколько дней ты будешь здоров.
Пиноккио посмотрел на стакан, слегка скривил рот, а потом спросил плаксивым голосом:
— Оно сладкое или горькое?
— Горькое, но оно пойдёт тебе на пользу.
— Если горькое, я не хочу.
— Послушайся меня: выпей.
— Я горькое не люблю.
— Выпей, а когда выпьешь, я дам тебе кусочек сахару, чтобы заесть горечь.
— А где кусочек сахару?
— Вот он, — сказала Фея, доставая его из золотой сахарницы.
— Сначала я хочу кусочек сахару, а потом выпью эту горькую бурду…
— Обещаешь?
— Да…
Фея дала ему кусочек, и Пиноккио, мигом схрумкав и проглотив сахар, сказал, облизываясь:
— Вот было бы хорошо, если бы сахар тоже был лекарством!.. Я бы тогда каждый день пил слабительное.
— А теперь сдержи обещание и выпей эти несколько капелек воды — они вернут тебе здоровье.
Пиноккио нехотя взял стакан в руку и сунул в него кончик носа; потом поднёс его ко рту; потом снова сунул в него кончик носа; наконец сказал:
— Слишком горькое! Слишком горькое! Я не могу это пить.
— Откуда ты знаешь, если ты даже не попробовал?
— Догадываюсь! Я по запаху почуял. Сначала дай мне ещё кусочек сахару… а потом я выпью!
Тогда Фея с терпением доброй мамы положила ему в рот ещё немножко сахару, а после снова протянула стакан.
— Так я пить не могу! — сказал Пиноккио, корча тысячу гримас.
— Почему?
— Потому что мне мешает вон та подушка у меня в ногах.
Фея убрала подушку.
— Бесполезно! Я и так не могу это пить.
— Что ещё тебе мешает?
— Мне мешает дверь в комнату — она приоткрыта.
Фея пошла и закрыла дверь.
— В общем, — закричал Пиноккио, разразившись слезами, — не хочу я пить эту горькую бурду, нет, нет, нет!..
— Мальчик мой, ты пожалеешь…
— А мне всё равно…
— Ты тяжело болен.
— А мне всё равно…
— Жар за несколько часов отправит тебя на тот свет…
— А мне всё равно…
— Неужели ты не боишься смерти?
— Ни капельки! Лучше умереть, чем пить это противное лекарство.
Тут дверь в комнату распахнулась, и вошли четыре кролика, чёрные как чернила, которые несли на плечах маленький гроб.
— Что вам от меня нужно? — закричал Пиноккио, в страхе садясь на кровати.
— Мы пришли за тобой, — ответил самый большой кролик.
— За мной? Но я ведь ещё не умер!..
— Пока ещё нет, но жить тебе осталось всего несколько минут, раз ты отказался пить лекарство, которое вылечило бы тебя от жара!
— Ох, Фея моя, Фея моя! — завопил тогда Пиноккио. — Дай мне скорее тот стакан… Поторопись, ради бога, потому что я не хочу умирать, нет… не хочу умирать.
И, схватив стакан обеими руками, он осушил его одним духом.
— Что ж поделаешь! — сказали кролики. — На этот раз мы прогулялись зря. — И, снова взвалив гробик на плечи, они вышли из комнаты, ворча и бормоча что-то сквозь зубы.
Как бы то ни было, через несколько минут Пиноккио спрыгнул с кровати совсем здоровым; ибо надо вам знать, что у деревянных кукол есть такое преимущество: болеют они редко, а выздоравливают очень быстро.
И Фея, видя, как он бегает и резвится по комнате, бойкий и весёлый, как молоденький петушок, который только что впервые запел, сказала ему:
— Значит, моё лекарство и правда пошло тебе на пользу?
— Ещё как пошло! Оно меня с того света вернуло!
— Так почему же ты заставил себя так долго упрашивать?
— Да ведь все мы, мальчишки, такие! Мы больше боимся лекарств, чем болезни.
— Стыдно! Мальчики должны знать, что хорошее лекарство, принятое вовремя, может спасти их от тяжёлой болезни, а может быть, даже и от смерти…
— Ох! Но в другой раз я не буду заставлять себя так долго упрашивать! Я вспомню этих чёрных кроликов с гробом на плечах… и тогда сразу возьму стакан в руку — и залпом…
— А теперь подойди-ка ко мне и расскажи, как это вышло, что ты попал в руки к убийцам.
— А вышло так: кукольник Манджафоко дал мне пять золотых монет и сказал: «На, отнеси их своему отцу!» А я вместо этого по дороге встретил Лису и Кота, двух очень порядочных особ, и они мне сказали: «Хочешь, чтобы эти монеты превратились в тысячу и в две тысячи? Пойдём с нами, и мы отведём тебя на Поле Чудес». А я сказал: «Пойдём»; а они сказали: «Остановимся здесь, в трактире „Красный Рак“, а после полуночи снова двинемся в путь». А когда я проснулся, их уже не было, потому что они ушли. Тогда я пошёл ночью, а темно было так, что просто не верится, и потому встретил на дороге двух убийц в двух мешках из-под угля, и они мне сказали: «Выкладывай денежки»; а я сказал: «Нету у меня», потому что золотые монеты я спрятал во рту, и один из убийц попробовал залезть мне рукой в рот, а я одним укусом откусил ему руку и потом выплюнул её, но вместо руки выплюнул кошачью лапку. А убийцы — за мной, а я бегом-бегом, пока они меня не догнали и не привязали за шею к дереву в этом лесу и сказали: «Завтра мы вернёмся сюда, и тогда ты будешь мёртвый и с открытым ртом, и мы заберём золотые монеты, которые ты спрятал под языком».
— А где теперь эти четыре монеты? — спросила его Фея.
— Я их потерял! — ответил Пиноккио; но он сказал неправду, потому что монеты были у него в кармане.
Едва он соврал, как его нос, который и так был длинный, тут же вырос ещё на два пальца.
— А где ты их потерял?
— Тут, в ближнем лесу.
После этой второй лжи нос продолжал расти.
— Если ты потерял их в ближнем лесу, — сказала Фея, — мы их поищем и найдём: ведь всё, что теряется в ближнем лесу, всегда находится.
— Ах! Теперь я хорошенько вспомнил, — ответил Пиноккио, запутываясь, — четыре монеты я не потерял, а нечаянно проглотил, когда пил твоё лекарство.
После этой третьей лжи нос у него вытянулся так невероятно, что бедный Пиноккио больше не мог повернуться ни в какую сторону. Повернётся сюда — стукнется носом о кровать или об оконное стекло; повернётся туда — стукнется о стену или о дверь; поднимет голову чуть повыше — того и гляди ткнёт Фее прямо в глаз.
А Фея смотрела на него и смеялась.
— Почему ты смеёшься? — спросил её Пиноккио, совсем растерянный и встревоженный своим носом, который рос прямо на глазах.
— Я смеюсь над неправдой, которую ты сказал.
— А откуда ты знаешь, что я сказал неправду?
— Ложь, мальчик мой, узнаётся сразу, потому что она бывает двух сортов: бывает ложь на коротких ножках и ложь с длинным носом; твоя как раз из тех, что с длинным носом.
Пиноккио, не зная, куда деваться от стыда, попытался убежать из комнаты, но у него ничего не вышло. Нос у него вырос так, что больше не проходил в дверь.