— И правда… — рассуждал про себя Пиноккио, снова пускаясь в путь, — до чего же мы несчастные, мы, бедные мальчишки! Все нас бранят, все нас поучают, все дают нам советы. Дай им волю — каждый вбил бы себе в голову, что он нам и отец, и учитель; все до одного, даже Говорящие Сверчки. Вот, пожалуйста: оттого что я не захотел слушаться этого зануду Сверчка, кто знает, сколько бед, по его словам, должно со мной приключиться! Я даже убийц должен встретить! Хорошо ещё, что в убийц я не верю и никогда не верил. По-моему, убийц нарочно выдумали отцы, чтобы пугать мальчишек, которым хочется гулять по ночам. Да и потом, если бы я даже повстречал их здесь, на дороге, разве я бы их испугался? Ни капельки! Я пошёл бы прямо на них и закричал: «Господа убийцы, что вам от меня угодно? Не забывайте, что со мной шутки плохи! Ступайте-ка своей дорогой, и молчок!» От такой серьёзной речи эти бедные убийцы — так и вижу! — умчались бы быстрее ветра. А если бы они оказались такими невоспитанными, что не захотели бы удирать, тогда удрал бы я сам — и дело с концом…
Но Пиноккио не успел закончить свои рассуждения, потому что в эту минуту ему послышалось, будто позади него едва-едва зашуршали листья.
Он обернулся и увидел в темноте две чёрные страшные фигуры, с головы до ног закутанные в мешки из-под угля; они бежали за ним вприпрыжку и на цыпочках, словно два привидения.
— Вот они, и правда! — сказал он про себя и, не зная, куда спрятать четыре золотые монеты, спрятал их в рот, а точнее — под язык.
Потом он попробовал убежать. Но не успел он сделать и первого шага, как почувствовал, что его схватили за руки, и услышал два жутких, глухих, как из пещеры, голоса, которые сказали ему:
— Кошелёк или жизнь!
Пиноккио не мог ответить словами из-за монет во рту и потому принялся отвешивать тысячу поклонов и разыгрывать тысячу пантомим, чтобы дать понять этим двум закутанным, у которых сквозь дыры в мешках виднелись одни глаза, что он всего лишь бедная деревянная кукла и что в кармане у него нет даже фальшивого чентезимо.
— Ну-ну! Поменьше болтовни, выкладывай денежки! — грозно закричали оба разбойника.
А Пиноккио покачал головой и развёл руками, словно говоря: «Нету у меня».
— Выкладывай деньги, или ты покойник! — сказал убийца, что был повыше ростом.
— Покойник! — повторил другой.
— А когда прикончим тебя, прикончим и твоего отца!
— И твоего отца!
— Нет, нет, нет, только не моего бедного отца! — в отчаянии закричал Пиноккио; но, когда он закричал, золотые монеты звякнули у него во рту.
— Ах ты, мошенник! Так ты, значит, спрятал деньги под язык? Сейчас же выплюнь!
А Пиноккио — ни в какую.
— Ах вот как! Ты прикидываешься глухим? Погоди-ка, уж мы заставим тебя их выплюнуть!
И в самом деле, один из них схватил Пиноккио за кончик носа, а другой — за подбородок, и они принялись бесцеремонно тянуть: один в одну сторону, другой в другую, чтобы заставить его разинуть рот; но не тут-то было. Рот у деревянной куклы словно заколотили гвоздями и заклепали.
Тогда убийца, что был пониже ростом, вытащил здоровенный нож и попытался всунуть его, как рычаг или долото, Пиноккио между губами; но Пиноккио, быстрый как молния, впился зубами ему в руку, одним укусом начисто её откусил и выплюнул — и представьте себе его изумление, когда он увидел, что выплюнул на землю не руку, а кошачью лапку.
Ободрённый этой первой победой, он силой вырвался из когтей убийц, перемахнул через живую изгородь у дороги и пустился бежать по полям. А убийцы — за ним, как две собаки за зайцем; и тот, что потерял лапку, бежал на одной ноге, и никто так никогда и не узнал, как это ему удавалось.
Пробежав пятнадцать километров, Пиноккио совсем выбился из сил. Тогда, видя, что дело плохо, он вскарабкался по стволу высоченной сосны и уселся на самой верхушке, среди ветвей. Убийцы тоже попробовали залезть, но на середине ствола соскользнули, шлёпнулись на землю и ободрали себе руки и ноги.
Но они и не думали сдаваться: напротив, собрали у подножия сосны вязанку сухого хвороста и подожгли её. Не успеешь и глазом моргнуть — сосна загорелась и запылала, как свеча на ветру. Пиноккио, видя, что пламя поднимается всё выше и выше, и не желая кончить как жареный голубь, лихо спрыгнул с верхушки дерева — и снова бегом через поля и виноградники. А убийцы за ним, всё за ним, не зная усталости.
Тем временем начало светать, и вдруг путь ему преградила канава, широкая и очень глубокая, вся полная грязной воды цвета кофе с молоком. Что делать? «Раз, два, три!» — крикнул Пиноккио и, как следует разбежавшись, перепрыгнул на другую сторону. Убийцы тоже прыгнули, но плохо рассчитали расстояние и — плюх-бултых!.. — свалились прямо на середину канавы. Пиноккио, услышав всплеск и брызги, закричал со смехом, не переставая бежать:
— Приятного купания, господа убийцы!
И он уже воображал, что они давным-давно утонули, как вдруг, обернувшись, увидел, что оба бегут за ним, по-прежнему закутанные в свои мешки, и вода с них так и льёт, как из двух худых корзин.