На следующий день Манджафоко отозвал Пиноккио в сторонку и спросил его:
— Как зовут твоего отца?
— Джеппетто.
— А чем он занимается?
— Он бедняк.
— Много зарабатывает?
— Зарабатывает ровно столько, чтобы никогда не иметь в кармане ни чентезимо. Представьте себе, чтобы купить мне школьную азбуку, ему пришлось продать единственную куртку, какая у него была: такую куртку, что от заплат и штопки на ней живого места не было.
— Бедняга! Мне его почти жалко. Вот тебе пять золотых монет. Ступай сейчас же, отнеси их ему и передай от меня большой привет.
Пиноккио, как нетрудно себе представить, тысячу раз поблагодарил кукольника; обнял одну за другой всех кукол труппы, даже жандармов, и, не помня себя от радости, пустился в обратный путь домой.
Но не прошёл он и полкилометра, как встретил на дороге Лису, хромую на одну ногу, и Кота, слепого на оба глаза, которые брели себе потихоньку, помогая друг другу, как добрые товарищи по несчастью. Лиса, которая хромала, шла, опираясь на Кота, а Кот, который был слеп, позволял Лисе себя вести.
— Добрый день, Пиноккио, — сказала ему Лиса, учтиво поздоровавшись.
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросила кукла.
— Я хорошо знаю твоего отца.
— Где вы его видели?
— Я видела его вчера на пороге его дома.
— И что он делал?
— Стоял в одной рубашке и дрожал от холода.
— Бедный папа! Но, бог даст, с сегодняшнего дня он больше не будет дрожать!
— Почему?
— Потому что я стал важным синьором.
— Ты — важный синьор? — сказала Лиса и залилась грубым, насмешливым смехом; Кот тоже смеялся, но, чтобы не подать виду, расчёсывал себе усы передними лапками.
— Смеяться тут нечего, — обиженно крикнул Пиноккио. — Мне, право, жаль, что у вас потекут слюнки, но вот это, если вы что-нибудь в этом смыслите, пять прекрасных золотых монет.
И он вытащил монеты, которые получил в подарок от Манджафоко.
При приятном звоне этих монет Лиса невольно вытянула ногу, которая казалась скрюченной, а Кот широко раскрыл оба глаза, и они засветились, как два зелёных фонаря; но тут же снова закрыл их, так что Пиноккио ничего не заметил.
— А теперь, — спросила его Лиса, — что ты собираешься делать с этими монетами?
— Прежде всего, — ответила кукла, — я хочу купить папе красивую новую куртку, всю из золота и серебра, с пуговицами из бриллиантов; а потом хочу купить азбуку себе.
— Себе?
— Ну да: я хочу ходить в школу и взяться за учение всерьёз.
— Посмотри на меня! — сказала Лиса. — Из-за глупой страсти к учению я лишилась ноги.
— Посмотри на меня! — сказал Кот. — Из-за глупой страсти к учению я ослеп на оба глаза.
В эту минуту Белый Дрозд, сидевший на живой изгороди у дороги, просвистел свою обычную песенку и сказал:
— Пиноккио, не слушай советов дурных товарищей, а не то пожалеешь!
Бедный Дрозд, лучше бы он этого не говорил! Кот одним большим прыжком бросился на него и, не дав ему даже пикнуть, проглотил его в один присест вместе с перьями.
Съев его и облизнувшись, он снова закрыл глаза и опять принялся изображать слепого, как прежде.
— Бедный Дрозд! — сказал Пиноккио Коту. — Зачем вы так жестоко с ним обошлись?
— Я хотел его проучить. Будет знать в другой раз, как соваться в чужие разговоры.
Они прошли уже больше половины пути, как вдруг Лиса остановилась ни с того ни с сего и сказала кукле:
— Хочешь удвоить свои золотые монеты?
— Это как?
— Хочешь из пяти жалких золотых сделать сто, тысячу, две тысячи?
— Ещё бы! А как?
— Способ проще простого. Вместо того чтобы возвращаться домой, тебе надо пойти с нами.
— А куда вы хотите меня повести?
— В страну Простофиль.
Пиноккио немного подумал, а потом решительно сказал:
— Нет, не хочу я туда идти. Я уже почти дома, и я хочу домой, где меня ждёт папа. Кто знает, как бедный старик вчера вздыхал, когда я не вернулся. Увы, я был плохим сыном, и Говорящий Сверчок был прав, когда говорил: «Непослушным мальчишкам на этом свете добра не видать». И я испытал это на собственной шкуре: со мной приключилось много бед, а вчера вечером в доме Манджафоко я и вовсе чуть не погиб… Брр! У меня мурашки по коже, стоит только об этом подумать!
— Значит, — сказала Лиса, — ты непременно хочешь домой? Что ж, ступай, тем хуже для тебя.
— Тем хуже для тебя! — повторил Кот.
— Подумай хорошенько, Пиноккио: ведь ты даёшь пинка удаче.
— Удаче! — повторил Кот.
— Твои пять золотых за одну ночь превратились бы в две тысячи.
— В две тысячи! — повторил Кот.
— Да как же это их может стать так много? — спросил Пиноккио, разинув рот от изумления.
— Сейчас объясню, — сказала Лиса. — Надо тебе знать, что в стране Простофиль есть благословенное поле, которое все называют Полем Чудес. Ты выкапываешь на этом поле маленькую ямку и кладёшь туда, к примеру, одну золотую монету. Потом засыпаешь ямку землёй, поливаешь её двумя вёдрами воды из источника, посыпаешь сверху щепоткой соли, а вечером спокойненько ложишься спать. А тем временем, за ночь, монета прорастает и расцветает, и наутро, когда ты встанешь и вернёшься на поле, что ты там найдёшь? Найдёшь красивое дерево, а на нём столько золотых монет, сколько зёрен бывает в хорошем пшеничном колосе в июне.
— Выходит, — сказал Пиноккио, всё больше изумляясь, — если бы я закопал на этом поле свои пять золотых, сколько бы я нашёл там наутро?
— Это проще простого, — ответила Лиса, — тут можно сосчитать на пальцах. Положим, каждая монета даст тебе гроздь в пятьсот монет: умножь пятьсот на пять — и наутро у тебя в кармане окажется две тысячи пятьсот новеньких, звонких золотых.
— Ах, как здорово! — закричал Пиноккио, приплясывая от радости. — Как только я соберу эти золотые, две тысячи возьму себе, а остальные пятьсот подарю вам двоим.
— Подарок нам? — вскричала Лиса, негодуя и разыгрывая оскорблённую. — Боже тебя упаси!
— Упаси! — повторил Кот.
— Мы, — продолжала Лиса, — трудимся не ради презренной корысти: мы трудимся, чтобы обогащать других.
— Других! — повторил Кот.
— Какие хорошие люди! — подумал про себя Пиноккио; и, тут же позабыв и папу, и новую куртку, и азбуку, и все свои добрые намерения, сказал Лисе и Коту:
— Идём сейчас же, я иду с вами.