Кукольник Манджафоко (так его звали) казался страшным человеком, не спорю, особенно с этой своей чёрной бородищей, которая, точно фартук, закрывала ему всю грудь и все ноги; но в глубине души он был вовсе не злой человек. Доказательство тому — когда он увидел, как перед ним несут бедного Пиноккио, который бился во все стороны и вопил: «Не хочу умирать, не хочу умирать!» — он тут же растрогался и сжалился; и, долго крепившись, под конец не выдержал и оглушительно чихнул.
При этом чихе Арлекин, который до тех пор стоял печальный и поникший, как плакучая ива, весь просиял и, наклонившись к Пиноккио, шепнул ему тихонько:
— Добрые вести, брат! Кукольник чихнул, а это знак, что он тебя пожалел, и теперь ты спасён.
Надо вам знать, что все люди, когда кого-нибудь жалеют, либо плачут, либо, по крайней мере, делают вид, что утирают глаза, а вот у Манджафоко была привычка всякий раз, как он по-настоящему растрогается, чихать. Это был такой же способ, как и всякий другой, показать окружающим, какое у него чувствительное сердце.
Чихнув, кукольник, по-прежнему напуская на себя суровость, крикнул Пиноккио:
— Перестань реветь! От твоих жалоб у меня вот тут, в глубине живота, засосало… такие колики, что вот-вот… апчхи, апчхи! — и он чихнул ещё два раза.
— Будьте здоровы! — сказал Пиноккио.
— Спасибо. А твои папа и мама ещё живы? — спросил Манджафоко.
— Папа жив; а маму я никогда не знал.
— Кто знает, какое это было бы горе для твоего старого отца, если бы я сейчас велел бросить тебя на эти горящие угли. Бедный старик! Мне его жаль… апчхи, апчхи, апчхи! — и он чихнул ещё три раза.
— Будьте здоровы! — сказал Пиноккио.
— Спасибо. Впрочем, пожалеть надо и меня: ведь, как видишь, у меня больше нет дров, чтобы дожарить этого барана, и ты, по правде сказать, очень бы мне сейчас пригодился! Но теперь уж я сжалился, так что ничего не поделаешь. Вместо тебя я сожгу под вертелом какую-нибудь куклу из моей труппы. Эй, жандармы!
По этому приказу тут же явились два деревянных жандарма, длинные-предлинные, тощие-претощие, в двууголках на голове и с обнажёнными саблями в руках.
Тогда кукольник сказал им хриплым голосом:
— Возьмите-ка вон того Арлекина, свяжите его покрепче и бросьте в огонь. Я хочу, чтобы мой баран как следует прожарился!
Представьте себе бедного Арлекина! Он так перепугался, что ноги у него подкосились и он упал ничком на землю.
Пиноккио при виде этого душераздирающего зрелища бросился к ногам кукольника и, заливаясь слезами и обливая ими все волоски его длиннейшей бороды, начал умоляющим голосом:
— Пощадите, синьор Манджафоко!..
— Здесь нет синьоров! — сурово ответил кукольник.
— Пощадите, синьор Кавалер!..
— Здесь нет кавалеров!
— Пощадите, синьор Командор!
— Здесь нет командоров!
— Пощадите, ваша светлость!..
Услышав, что его величают светлостью, кукольник тут же сложил губы бантиком и, став вдруг куда человечнее и сговорчивее, сказал Пиноккио:
— Ну, так чего ты от меня хочешь?
— Я прошу вас помиловать бедного Арлекина!..
— Тут никакое помилование не поможет. Раз я пощадил тебя, значит, надо бросить в огонь его: я хочу, чтобы мой баран как следует прожарился.
— В таком случае, — гордо вскричал Пиноккио, выпрямившись и отшвырнув свою шапку из хлебного мякиша, — в таком случае я знаю, в чём мой долг. Вперёд, синьоры жандармы! Свяжите меня и бросьте вон туда, в огонь. Нет, несправедливо, чтобы бедный Арлекин, мой настоящий друг, умирал из-за меня!
Эти слова, произнесённые громким голосом и с героическим пафосом, заставили расплакаться всех кукол, которые были при этой сцене. Даже жандармы, хоть и были деревянные, плакали, как два молочных ягнёнка.
Манджафоко поначалу оставался твёрд и неподвижен, как кусок льда; но потом мало-помалу и он начал растрогиваться и чихать. И, чихнув раза четыре или пять, он ласково раскрыл объятия и сказал Пиноккио:
— Ты замечательный, славный мальчик! Иди-ка сюда и поцелуй меня.
Пиноккио тут же подбежал и, вскарабкавшись, как белка, по бороде кукольника, запечатлел ему прекрасный поцелуй на самом кончике носа.
— Значит, меня помиловали? — спросил бедный Арлекин тоненьким, еле слышным голоском.
— Помиловали! — ответил Манджафоко; потом прибавил, вздыхая и качая головой:
— Ничего не поделаешь! Сегодня вечером придётся смириться и съесть барана полусырым; но в другой раз — горе тому, на кого выпадет!..
Услышав, что Арлекина помиловали, все куклы выбежали на сцену и, зажёгши лампы и люстры, как на торжественном представлении, принялись прыгать и плясать.
Уже рассвело, а они всё плясали.