Когда Пиноккио вошёл в кукольный театрик, случилось нечто такое, что вызвало чуть ли не революцию.
Надо вам сказать, что занавес был поднят и представление уже началось.
На сцене были Арлекин и Пульчинелла: они бранились между собой и, как водится, грозились вот-вот угостить друг друга целым градом оплеух и палочных ударов.
Публика в зале, вся внимание, покатывалась со смеху, слушая перебранку этих двух кукол, которые размахивали руками и осыпали друг друга всякими обидными словами так правдоподобно, будто это были и вправду два разумных существа, два живых человека с этого света.
Как вдруг, ни с того ни с сего, Арлекин перестаёт играть и, повернувшись к публике и показывая рукой на кого-то в глубине зала, начинает кричать трагическим голосом:
— Боги небесного свода! Сплю я или нет? Да ведь это там, внизу, Пиноккио!..
— Это и вправду Пиноккио! — кричит Пульчинелла.
— Это точно он! — визжит синьора Розаура, выглядывая из глубины сцены.
— Это Пиноккио! Это Пиноккио! — завопили хором все куклы, выпрыгивая из-за кулис.
— Это Пиноккио! Это наш брат Пиноккио! Да здравствует Пиноккио!..
— Пиноккио, иди сюда, ко мне! — кричит Арлекин. — Иди, бросайся в объятия своих деревянных братьев!
На это сердечное приглашение Пиноккио делает прыжок и из глубины зала попадает в первые ряды; потом ещё одним прыжком из первых рядов вскакивает на голову дирижёру, а оттуда — прямо на сцену.
Невозможно себе представить, сколько объятий, дружеских тисканий за шею, щипков и стуков лбами от самой настоящей и искренней братской любви получил Пиноккио в этой кутерьме от актёров и актрис той драматическо-растительной труппы.
Зрелище было трогательное, что и говорить; но публика в зале, видя, что представление не движется дальше, потеряла терпение и принялась кричать: «Давай представление! Давай представление!»
Всё напрасно: куклы, вместо того чтобы продолжать спектакль, подняли вдвое больше шуму и крику и, посадив Пиноккио себе на плечи, с торжеством понесли его к самой рампе.
Тогда вышел кукольник — такой страшный верзила, что от одного его вида брала оторопь. Борода у него была чёрная, как чернильная клякса, и такая длинная, что спускалась от подбородка до самой земли: довольно сказать, что на ходу он наступал на неё ногами. Рот у него был широкий, как печь, глаза — как два фонаря из красного стекла с зажжённым огнём внутри; а в руках он щёлкал толстым кнутом, сплетённым из змей и лисьих хвостов.
При неожиданном появлении кукольника все онемели: никто не смел даже дохнуть. Было слышно, как муха пролетит. Бедные куклы, и мужчины, и женщины, дрожали, как листья.
— Зачем ты явился устраивать переполох в моём театре? — спросил кукольник у Пиноккио громовым голосом Людоеда, жестоко простуженного.
— Поверьте, ваша милость, я ни в чём не виноват!..
— Хватит! Вечером сведём счёты.
И в самом деле, когда представление кончилось, кукольник пошёл на кухню, где он приготовил себе на ужин славного барана, который медленно поворачивался, насаженный на вертел. А так как ему не хватало дров, чтобы дожарить и подрумянить его, он позвал Арлекина и Пульчинеллу и сказал им:
— Принесите-ка мне сюда ту куклу, что висит на гвозде. По-моему, она сделана из очень сухого дерева, и я уверен, что если бросить её в огонь, то она даст моему жаркому отличный жар.
Арлекин и Пульчинелла сначала заколебались; но, испугавшись свирепого взгляда своего хозяина, послушались и вскоре вернулись на кухню, неся на руках бедного Пиноккио, который извивался, как угорь, вытащенный из воды, и отчаянно визжал: «Папа, спаси меня! Я не хочу умирать, нет, не хочу умирать!..»