Когда снег перестал, Пиноккио со своей новенькой азбукой под мышкой отправился по дороге, которая вела в школу; и по пути он прокручивал в своей маленькой головке тысячу рассуждений и строил тысячу воздушных замков, один краше другого.
И, разговаривая сам с собой, он говорил:
— Сегодня в школе я сразу научусь читать, завтра научусь писать, а послезавтра научусь считать. Потом, с моими-то способностями, я заработаю кучу денег и на первые же деньги, которые попадут мне в карман, сразу закажу папе красивую суконную куртку. Да что я говорю — суконную? Я ему сделаю её всю из серебра и золота, а пуговицы — из бриллиантов. Бедный старик и правда этого заслуживает: ведь, как ни крути, чтобы купить мне книжки и выучить меня, он остался в одной рубашке… в такие-то холода! Только отцы и способны на такие жертвы!..
Пока он, весь растроганный, говорил так, ему почудилось, что вдалеке звучит музыка — дудочки и удары большого барабана: пи-пи-пи, пи-пи-пи, бум, бум, бум, бум.
Он остановился и прислушался. Звуки доносились из самого конца длинной-предлинной боковой улицы, которая вела к маленькой деревушке, выстроенной на берегу моря.
— Что бы это была за музыка? Жаль, что мне надо в школу, а то бы…
И он застыл в нерешительности. Так или иначе, надо было что-то решать: или в школу, или слушать дудочки.
— Сегодня пойду послушаю дудочки, а завтра — в школу. В школу всегда успеется, — сказал наконец этот озорник и пожал плечами.
Сказано — сделано: он свернул на боковую улицу и пустился бежать со всех ног. Чем дальше он бежал, тем отчётливее слышал дудочки и уханье большого барабана: пи-пи-пи, пи-пи-пи, пи-пи-пи, бум, бум, бум, бум.
И вдруг он очутился посреди площади, полной народу, который толпился вокруг большого балагана из досок и холста, раскрашенного в тысячу цветов.
— Что это за балаган? — спросил Пиноккио, обернувшись к здешнему мальчугану.
— Прочитай, что написано на вывеске, и узнаешь.
— Я бы с удовольствием прочитал, да как раз сегодня я читать не умею.
— Ну ты и бестолочь! Тогда я тебе сам прочитаю. Так знай же, что на этой вывеске буквами, красными, как огонь, написано: БОЛЬШОЙ КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР…
— А представление давно началось?
— Сейчас начинается.
— А сколько стоит войти?
— Четыре сольдо.
Пиноккио, которого трясла лихорадка любопытства, потерял всякий стыд и сказал, нисколько не смущаясь, мальчугану, с которым разговаривал:
— Ты не дашь мне четыре сольдо до завтра?
— Я бы с удовольствием дал, — ответил тот, передразнивая его, — да как раз сегодня никак не могу.
— Тогда продам тебе мою курточку за четыре сольдо, — сказала ему кукла.
— Да на что мне курточка из цветастой бумаги? Если на неё попадёт дождь, её потом с себя не стащишь.
— Хочешь купить мои башмаки?
— Они годятся только на растопку.
— Сколько дашь за шапку?
— Вот уж покупка так покупка! Шапка из хлебного мякиша! Того и гляди, мыши придут и съедят её прямо у меня на голове!
Пиноккио сидел как на иголках. Он уже совсем было собрался сделать последнее предложение, но не хватало духу: он колебался, мялся, мучился. Наконец он сказал:
— Дашь мне четыре сольдо за эту новую азбуку?
— Я мальчик и у мальчиков ничего не покупаю, — ответил ему маленький собеседник, у которого ума было побольше, чем у него.
— За четыре сольдо азбуку возьму я! — крикнул торговец поношенным платьем, который случайно оказался тут же и слышал весь разговор.
И книжка была продана тут же, не сходя с места. И подумать только, что бедняга Джеппетто остался дома дрожать от холода в одной рубашке, чтобы купить сыну азбуку!