Едва утолив голод, кукла тут же принялась ворчать и плакать, потому что ей хотелось пару новых ног.
Но Джеппетто, чтобы наказать озорника за проделку, дал ему поплакать и поубиваться полдня, а потом сказал:
— А зачем мне делать тебе новые ноги? Чтобы ты опять сбежал из дома?
— Обещаю тебе, — сказал Пиноккио, всхлипывая, — что с сегодняшнего дня я буду хорошим…
— Все мальчишки, — возразил Джеппетто, — когда хотят чего-нибудь добиться, говорят точно так же.
— Обещаю тебе, что пойду в школу, буду учиться и стану лучшим учеником…
— Все мальчишки, когда хотят чего-нибудь добиться, твердят одну и ту же песню.
— Но я не такой, как другие мальчишки! Я лучше всех, и я всегда говорю правду. Обещаю тебе, папа, что выучусь ремеслу и буду утешением и опорой твоей старости.
Джеппетто хоть и делал свирепое лицо тирана, но глаза у него были полны слёз, а сердце разрывалось от жалости при виде бедного Пиноккио в таком плачевном состоянии; больше он ничего не ответил, а взял в руки свои инструменты и два кусочка хорошо просушенного дерева и с величайшим усердием принялся за работу.
И меньше чем через час ноги были готовы: две ножки, проворные, сухие и жилистые, словно их вылепил гениальный художник.
Тогда Джеппетто сказал кукле:
— Закрой глаза и спи!
И Пиноккио закрыл глаза и притворился, что спит. И пока он притворялся спящим, Джеппетто капелькой клея, растопленного в яичной скорлупке, приклеил ему обе ноги на место, и приклеил так ловко, что даже шва не было видно.
Как только кукла почувствовала, что у неё есть ноги, она соскочила со стола, на котором лежала, и принялась выделывать тысячу коленец и тысячу кувырков, будто совсем сошла с ума от радости.
— Чтобы отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделал, — сказал Пиноккио своему отцу, — я хочу сейчас же пойти в школу.
— Молодец, сынок.
— Но чтобы пойти в школу, мне нужна хоть какая-нибудь одёжка.
Джеппетто, который был беден и не имел в кармане ни единого чентезимо, сшил ему тогда костюмчик из цветастой бумаги, пару башмаков из древесной коры и шапочку из хлебного мякиша.
Пиноккио тут же побежал поглядеться в таз с водой и остался так доволен собой, что сказал, распустив хвост, как павлин:
— Ну прямо настоящий синьор!
— Это верно, — ответил Джеппетто, — потому что, запомни хорошенько, синьора делает не красивое платье, а скорее чистое платье.
— Кстати, — прибавила кукла, — для школы мне всё-таки кое-чего не хватает, и даже самого главного.
— Чего же?
— Мне не хватает азбуки.
— Твоя правда: но как же её раздобыть?
— Проще простого: идёшь к книготорговцу и покупаешь.
— А деньги?
— У меня их нет.
— И у меня нет, — добавил добрый старик и опечалился.
И Пиноккио, хоть и был мальчишкой весёлым-превесёлым, тоже опечалился: потому что бедность, когда это настоящая бедность, понимают все — даже дети.
— Ничего не поделаешь! — крикнул вдруг Джеппетто, вскочив на ноги; и, натянув свою старую бумазейную куртку, всю в заплатах и штопке, выбежал из дома.
Вернулся он скоро; а когда вернулся, в руках у него была азбука для сынишки, а куртки больше не было. Бедняга остался в одной рубашке, а на улице шёл снег.
— А куртка, папа?
— Я её продал.
— Зачем ты её продал?
— Мне в ней было жарко.
Пиноккио на лету понял этот ответ и, не в силах сдержать порыв своего доброго сердца, бросился Джеппетто на шею и принялся покрывать поцелуями всё его лицо.