Бедный Пиноккио, у которого глаза ещё слипались от сна, так и не заметил, что ноги у него совсем сгорели; поэтому, едва услышав голос отца, он соскочил с табуретки, чтобы бежать отодвигать засов; но вместо этого, сделав два-три неверных шага, грохнулся во весь рост на пол.
И, ударившись об пол, он произвёл такой шум, какой произвёл бы мешок с поварёшками, сброшенный с пятого этажа.
— Открой! — кричал тем временем Джеппетто с улицы.
— Папа, я не могу… — отвечала кукла, плача и катаясь по полу.
— Почему не можешь?
— Потому что у меня съели ноги.
— А кто же их съел?
— Кот, — сказал Пиноккио, глядя на кота, который забавлялся тем, что передними лапками заставлял плясать деревянные стружки.
— Открой, говорю тебе! — повторил Джеппетто. — А не то, как войду в дом, я тебе покажу кота!
— Я не могу стоять на ногах, поверь мне. Ох! Бедный я! Бедный я, придётся мне теперь всю жизнь ходить на коленках!
Джеппетто, решив, что всё это хныканье — очередная проделка куклы, надумал положить этому конец и, вскарабкавшись по стене, влез в дом через окно.
Поначалу он собирался и отругать, и проучить; но когда увидел своего Пиноккио, лежащего на полу и в самом деле оставшегося без ног, сердце его смягчилось; он тут же взял его на руки, стал целовать, ласкать и голубить на тысячу ладов и, роняя крупные слёзы, которые катились у него по щекам, сказал, всхлипывая:
— Мой маленький Пиноккио! Как же это ты сжёг себе ноги?
— Не знаю, папа, только поверь мне, это была адская ночь, и я её век не забуду. Гремел гром, сверкали молнии, а я был страшно голодный, и тогда Говорящий Сверчок сказал мне: «Так тебе и надо: ты был плохим и заслужил это», а я ему сказал: «Берегись, Сверчок!..», а он мне сказал: «Ты кукла, и у тебя деревянная голова», а я бросил в него рукояткой молотка, и он умер, но он сам виноват, потому что я не хотел его убивать, и вот тебе доказательство: я поставил сковородочку на горящие угли жаровни, а цыплёнок выскочил и сказал: «До свиданьица… и поклон вашим домашним». А голод всё рос, и поэтому тот старичок в ночном колпаке выглянул в окно и сказал мне: «Подойди поближе и подставь шляпу», и я с этим тазом воды на голове — ведь попросить немножко хлеба не стыдно, правда? Я сразу вернулся домой, а так как я всё ещё был страшно голодный, я положил ноги на жаровню, чтобы обсохнуть, а тут ты вернулся, и я увидел, что они сгорели, и голод у меня всё ещё есть, а ног больше нет! Ы-ы-ы!.. Ы-ы-ы!.. Ы-ы-ы!.. Ы-ы-ы!..
И бедный Пиноккио так громко заплакал и заревел, что его было слышно за пять километров.
Джеппетто, который из всей этой путаной речи понял только одно — что кукла умирает от страшного голода, — достал из кармана три груши и, протягивая их ей, сказал:
— Эти три груши были моим завтраком, но я охотно отдаю их тебе. Ешь на здоровье.
— Если хочешь, чтобы я их съел, будь добр, очисти их от кожуры.
— Очистить? — удивился Джеппетто. — Никогда бы не подумал, мой мальчик, что ты такой привередливый и разборчивый в еде. Нехорошо! В этом мире надо с малых лет приучаться не капризничать и уметь есть всё, потому что никогда не знаешь, что с тобой может случиться. Всякое бывает!..
— Может, ты и прав, — добавил Пиноккио, — но я ни за что не стану есть фрукт с кожурой. Терпеть не могу кожуру.
И добрый Джеппетто достал ножик и, набравшись ангельского терпения, очистил все три груши, а кожуру сложил на уголок стола.
Когда Пиноккио в два укуса съел первую грушу, он хотел было выбросить огрызок; но Джеппетто удержал его за руку и сказал:
— Не выбрасывай: на этом свете всё может пригодиться.
— Но уж огрызки-то я есть точно не стану!.. — закричала кукла, извиваясь, как гадюка.
— Кто знает! Всякое бывает!.. — повторил Джеппетто, ничуть не горячась.
Как бы там ни было, три огрызка, вместо того чтобы полететь в окно, легли на уголок стола рядом с кожурой.
Съев, а лучше сказать проглотив три груши, Пиноккио долго-долго зевнул и сказал плаксиво:
— Я опять есть хочу!
— Но мне, мой мальчик, больше нечего тебе дать.
— Совсем-совсем ничего?
— Есть только эта кожура да грушевые огрызки.
— Ну что ж! — сказал Пиноккио. — Раз больше ничего нет, съем кожуру.
И он принялся жевать. Сначала он немножко покривился, но потом одну за другой мигом умял всю кожуру, а после кожуры и огрызки, а когда съел всё до крошки, довольно похлопал себя по животу и сказал, сияя от удовольствия:
— Вот теперь мне хорошо!
— Вот видишь, — заметил Джеппетто, — я был прав, когда говорил тебе, что не надо приучаться быть слишком разборчивым и слишком привередливым в еде. Дорогой мой, никогда не знаешь, что с тобой может случиться на этом свете. Всякое бывает!..