Жил-был человек по имени Фридер; была у него жена, звали её Катерлизхен, и поженились они совсем недавно. Однажды Фридер сказал: «Лизхен! Я иду работать в поле; когда вернусь, буду голоден, так что приготовь мне что-нибудь вкусное да кружку доброго пива». «Хорошо, — сказала она, — всё будет готово». Когда подошло время обеда, Катерлизхен взяла хороший кусок мяса — всё мясо, какое у неё было, — и поставила его на огонь жариться. Скоро мясо подрумянилось и затрещало на сковороде, а Катерлизхен стояла рядом с вилкой и переворачивала его; потом она сказала себе: «Мясо почти готово, схожу-ка я пока в погреб за пивом». Вот она оставила сковороду на огне, взяла большой кувшин, спустилась в погреб и открыла кран у пивной бочки. Пиво бежало в кувшин, а Катерлизхен стояла и смотрела. Вдруг ей пришло в голову: «Собака-то не заперта — ещё утащит мясо; хорошо, что я вспомнила». И она бегом поднялась из погреба; и точно: негодный пёс уже схватил мясо в зубы и удирал с ним.
Побежала Катерлизхен, побежала и собака через поле; но собака бежала быстрее и мяса из зубов не выпускала. «Пропало так пропало, а „чего не исправишь, то терпи“», — сказала Катерлизхен. Тогда она повернула назад; а так как она пробежала порядочно и устала, то пошла домой не спеша, чтобы остыть.
А всё это время пиво тоже бежало, потому что Катерлизхен не закрыла кран; и когда кувшин наполнился, пиво полилось на пол и лилось, пока бочка не опустела. Дойдя до лестницы в погреб, она увидела, что случилось. «Батюшки! — сказала она. — Что же мне сделать, чтобы Фридер не увидел этой лужи?» Она немного подумала и наконец вспомнила, что с последней ярмарки остался мешок хорошей муки и что если посыпать ею пол, то она славно впитает пиво. «Какое счастье, — сказала она, — что мы сберегли эту муку! Вот она нам теперь и пригодилась». Пошла она за мукой, да только ухитрилась поставить мешок прямо на большой кувшин с пивом и опрокинула его; так и всё уцелевшее пиво тоже поплыло по полу. «Ну что ж, — сказала она, — куда один, туда и другой». Потом она рассыпала муку по всему погребу, очень довольная своей смекалкой, и сказала: «Как чисто и опрятно стало!»
В полдень Фридер пришёл домой. «Ну, жена, — крикнул он, — что у тебя на обед?» «Ах, Фридер! — ответила она. — Я жарила тебе мясо, но пока я ходила в погреб за пивом, собака его утащила; а пока я бегала за собакой, пиво вытекло; а когда я стала подсушивать пиво мукой, что мы купили на ярмарке, я опрокинула кувшин; зато теперь в погребе совсем сухо и так чисто!» «Лизхен, Лизхен, — сказал он, — как же ты могла всё это натворить? Зачем ты оставила мясо жариться, а пиво — течь, да ещё и всю муку испортила?» «Да ведь, Фридер, — сказала она, — я не знала, что делаю плохо; надо было сказать мне заранее».
Муж подумал про себя: «Если жена так хозяйничает, придётся мне самому смотреть в оба». А было у него в доме порядочно золота; вот он и сказал Катерлизхен: «Какие хорошенькие жёлтые пуговки! Я положу их в ящик и зарою в саду; но смотри, никогда к ним не подходи и не трогай их». «Нет, Фридер, — сказала она, — ни за что не стану». Только он ушёл, как мимо проходили разносчики с глиняными тарелками и мисками и спросили её, не купит ли она чего. «Ах, батюшки, мне бы очень хотелось купить, да денег нет; вот если бы вам пригодились жёлтые пуговки, я бы с вами сторговалась». «Жёлтые пуговки! — сказали они. — Ну-ка, покажи». «Ступайте в сад и копайте там, где я скажу, и найдёте жёлтые пуговки; сама я туда ходить не смею». Плуты пошли, и когда увидели, что это за жёлтые пуговки, забрали их все, а ей оставили вдоволь тарелок и мисок. Она расставила их по всему дому для красоты; а когда Фридер вернулся, он вскричал: «Лизхен, что ты наделала?» «Смотри, — сказала она, — я всё это купила на твои жёлтые пуговки; но сама я их не трогала: разносчики сами пошли и выкопали». «Жена, жена, — сказал Фридер, — ну и хорошее же дело ты сделала! Эти жёлтые пуговки были все мои деньги; как ты могла такое натворить?» «Да ведь, — ответила она, — я не знала, что в этом есть что-то худое; надо было сказать мне».
Катерлизхен постояла, подумала и наконец сказала мужу: «Послушай-ка, Фридер, мы живо вернём золото: побежим за ворами». «Что ж, попробуем, — ответил он, — только возьми с собой масла и сыру, чтобы было что поесть в дороге». «Хорошо», — сказала она, и они пустились в путь; а так как Фридер шёл быстрее, жена от него порядком отстала. «Ничего, — подумала она, — зато когда пойдём назад, я буду ближе к дому, чем он».
Вскоре она поднялась на вершину холма, а вниз по склону шла дорога, такая узкая, что колёса телег всякий раз обдирали деревья по обе стороны. «Ах, вы только посмотрите, — сказала она, — как изранили и ободрали бедные деревца; они ведь никогда не заживут». Она их пожалела и смазала все маслом, чтобы колёса не так их ранили. Пока она делала это доброе дело, одна головка сыра выпала у неё из корзинки и покатилась под гору. Катерлизхен посмотрела, но не увидела, куда та подевалась, и сказала: «Ну что ж, пускай и другая покатится той же дорогой и найдёт тебя: ноги у неё помоложе моих». И она пустила вслед вторую головку сыра; и та покатилась под гору — кто знает куда. Но она сказала, что они, наверно, знают дорогу и сами пойдут за ней следом, а ей нельзя весь день стоять тут и их дожидаться.
Наконец она догнала Фридера, и тот попросил дать ему чего-нибудь поесть. Тогда она дала ему сухого хлеба. «А где же масло и сыр?» — спросил он. «Ах! — ответила она. — Маслом я смазала бедные деревца, которые так обдирали колёса; а одна головка сыра убежала, так я послала за ней другую, чтобы её найти, и, наверно, они теперь обе где-нибудь вместе на дороге». «Ну и гусыня же ты, что делаешь такие глупости!» — сказал муж. «Как ты можешь так говорить? — сказала она. — Ты же, право, никогда мне этого не запрещал».
Они вместе поели сухого хлеба, и Фридер сказал: «Лизхен, надеюсь, ты хорошенько заперла дверь, когда уходила?» «Нет, — ответила она, — ты мне не говорил». «Тогда ступай домой и запри сейчас же, пока мы не ушли дальше, — сказал Фридер, — да принеси с собой что-нибудь поесть».
Катерлизхен сделала, как он велел, и по дороге думала про себя: «Фридер хочет есть; но, кажется, масло и сыр ему не очень по вкусу: принесу-ка я ему мешочек хороших орехов да уксусу — я ведь часто видела, как он его берёт».
Придя домой, она задвинула засов на задней двери, а переднюю дверь сняла с петель и сказала: «Фридер велел запереть дверь, но уж нигде она не будет так сохранна, как если я возьму её с собой». И она не торопилась в дороге; а когда догнала мужа, закричала: «Вот, Фридер, вот тебе сама дверь, можешь стеречь её сколько душе угодно». «Ох, беда, беда! — сказал он. — Какая же у меня умная жена! Я послал тебя запереть дом, а ты унесла дверь, чтобы каждый мог входить и выходить, когда вздумается! Ну, раз уж ты принесла дверь, так и таскай её теперь за собой в награду за труды». «Хорошо, — ответила она, — дверь я понесу; но тащить вдобавок ещё и орехи с бутылкой уксуса не стану — это будет уж слишком тяжело; так что, с твоего позволения, я привяжу их к двери».
Фридер, разумеется, ничего против этого не имел, и они отправились в лес искать воров; но так их и не нашли, а когда стемнело, влезли на дерево, чтобы там переночевать. Едва они забрались наверх, как — кто бы вы думали? — мимо идут те самые плуты, которых они искали. Были это и вправду большие мошенники, из тех, что находят вещи прежде, чем их потеряют; они устали, а потому сели и развели костёр под тем самым деревом, на котором сидели Фридер и Катерлизхен. Фридер слез по другую сторону ствола и набрал камней. Потом снова влез наверх и стал целиться ворам в головы; но те только сказали: «Видно, скоро утро: ветер шишки с ёлок стряхивает».
Катерлизхен, у которой дверь была на плече, сильно притомилась; но она думала, что это орехи на ней такие тяжёлые, и тихонько сказала: «Фридер, я должна сбросить орехи». «Нет, — ответил он, — не сейчас, они нас заметят». «Ничего не поделаешь: придётся бросить». «Ну, тогда бросай поскорей, раз уж так хочешь». Тут орехи с грохотом покатились вниз по веткам, и один из воров вскричал: «Батюшки, град пошёл!»
Немного погодя Катерлизхен показалось, что дверь всё ещё очень тяжёлая, и она шепнула Фридеру: «Я должна вылить уксус». «Не надо, прошу тебя, — ответил он, — это нас выдаст». «Ничего не поделаешь, — сказала она, — вылить придётся». И она вылила весь уксус; а воры сказали: «Какая сильная роса!»
Наконец Катерлизхен пришло в голову, что всё это время тяжела была сама дверь, и она шепнула: «Фридер, мне скоро придётся сбросить дверь». Но он просил и умолял её не делать этого, потому что был уверен, что это их выдаст. «А всё-таки бросаю!» — сказала она; и дверь с таким грохотом обрушилась на воров, что те закричали: «Караул!» — и, не зная, что это на них свалилось, бросились бежать без оглядки и оставили всё золото. Так что, когда Фридер и Катерлизхен слезли, они нашли все свои деньги целыми и невредимыми.