На опушке большого леса жил бедный дровосек с женой и двумя детьми. Мальчика звали Гензель, а девочку — Гретель. Есть-пить у него было почти нечего, а когда однажды на страну напала великая дороговизна, не мог он добыть даже хлеба насущного. И вот, когда он ночью лежал в постели, думал об этом и ворочался от забот, он вздохнул и сказал жене: «Что с нами будет? Как нам прокормить бедных наших детей, когда у нас у самих больше ничего нет?» «Знаешь что, муженёк, — ответила жена, — завтра рано утром отведём-ка мы детей в лес, в самую чащу; там разведём им костёр, дадим каждому ещё по кусочку хлеба, а сами пойдём на работу и оставим их одних. Дороги домой они не найдут, и мы от них избавимся». «Нет, жена, — сказал муж, — этого я не сделаю; как же у меня сердце позволит оставить детей одних в лесу? — Дикие звери живо придут и разорвут их на куски». «Эх ты, дурак! — сказала она. — Тогда нам всем четверым помирать с голоду, можешь уже строгать доски на гробы», — и не давала ему покоя, пока он не согласился. «А всё-таки жалко мне бедных детей», — сказал муж.
Дети тоже не могли уснуть от голода и слышали, что мачеха говорила отцу. Гретель залилась горькими слезами и сказала Гензелю: «Теперь нам конец». «Тише, Гретель, — сказал Гензель, — не горюй, я скоро придумаю, как нам помочь». И когда старики уснули, он встал, надел свою курточку, отворил нижнюю дверь и прокрался наружу. Ярко светила луна, и белые камешки, что лежали перед домом, блестели, как настоящие серебряные монетки. Гензель нагнулся и набил ими кармашек курточки, сколько туда влезло. Потом он вернулся и сказал Гретель: «Утешься, милая сестрица, и спи спокойно, Бог нас не оставит», — и снова лёг в свою постель. Когда рассвело, но солнце ещё не взошло, пришла жена и разбудила обоих детей: «Вставайте, лежебоки! Мы идём в лес за дровами». Она дала каждому по кусочку хлеба и сказала: «Вот вам на обед, да не съешьте его раньше времени, больше вы ничего не получите». Гретель спрятала хлеб под фартук, потому что у Гензеля в кармане были камешки. И все вместе отправились в лес. Прошли они немного, и Гензель остановился и оглянулся на дом, и так делал он снова и снова. Отец сказал: «Гензель, что ты там разглядываешь и отстаёшь? Смотри в оба да не забывай шагать». «Ах, батюшка, — сказал Гензель, — я гляжу на своего белого котёнка: он сидит на крыше и хочет со мной попрощаться». Жена сказала: «Дурень, это вовсе не твой котёнок, это утреннее солнце блестит на трубах». А Гензель оглядывался вовсе не на котёнка: он всё время бросал на дорогу из кармана по белому камешку.
Когда дошли они до середины леса, отец сказал: «Ну, дети, натаскайте хворосту, а я разведу огонь, чтобы вы не озябли». Гензель и Гретель набрали хворосту — целую горку. Хворост подожгли, и когда пламя поднялось высоко-высоко, жена сказала: «Ложитесь-ка, дети, у огня да отдохните, а мы пойдём в лес рубить дрова. Как управимся, вернёмся и заберём вас».
Гензель и Гретель сидели у костра, а когда настал полдень, каждый съел свой кусочек хлеба; они слышали удары топора и думали, что отец где-то рядом. Но то был не топор, а ветка, которую он привязал к сухому дереву, и ветер качал её туда и сюда. Сидели они так долго, что глаза у них от усталости закрылись, и они крепко уснули. Когда наконец они проснулись, была уже тёмная ночь. Гретель заплакала и сказала: «Как же нам теперь выбраться из лесу?» Но Гензель утешил её и сказал: «Погоди немножко, пока взойдёт луна, а там мы скоро найдём дорогу». И когда взошла полная луна, Гензель взял сестрёнку за руку и пошёл по камешкам, которые блестели, как новенькие серебряные монеты, и указывали им путь.
Шли они всю ночь напролёт и на рассвете снова пришли к отцовскому дому. Постучали они в дверь, и когда жена отворила и увидела, что это Гензель и Гретель, она сказала: «Ах вы, негодные дети, что ж вы так долго спали в лесу? А мы-то думали, вы уж совсем не вернётесь!» Отец же обрадовался: у него сердце разрывалось оттого, что он бросил их одних.
Вскоре после того по всей стране опять настала великая нужда, и дети услышали, как мать ночью говорила отцу: «Опять всё съедено, осталось полкаравая, а там и конец. Детей надо сбыть с рук, заведём их подальше в лес, чтобы они не нашли дороги назад; иначе нам не спастись!» Тяжело было у мужа на сердце, и он думал: «Лучше бы тебе разделить последний кусок со своими детьми». Но жена ничего не хотела слушать, а только бранила и попрекала его. Кто сказал «А», тот должен сказать и «Б», и раз он уступил в первый раз, пришлось ему уступить и во второй.
А дети ещё не спали и слышали весь разговор. Когда старики уснули, Гензель опять встал и хотел выйти набрать камешков, как в прошлый раз, но жена заперла дверь, и Гензель не смог выбраться. Всё же он утешил сестрёнку и сказал: «Не плачь, Гретель, спи спокойно, добрый Бог нам поможет».
Рано утром пришла жена и подняла детей с постели. Дали им по кусочку хлеба, но ещё меньше, чем в прошлый раз. По дороге в лес Гензель раскрошил свой хлеб в кармане, то и дело останавливался и бросал крошку на землю. «Гензель, что ты всё останавливаешься да оглядываешься? — сказал отец. — Иди-ка живей». «Я гляжу на своего голубка, он сидит на крыше и хочет со мной попрощаться», — ответил Гензель. «Дурень! — сказала жена. — Это вовсе не твой голубок, это утреннее солнце блестит на трубе». А Гензель мало-помалу побросал все крошки на тропинку.
Жена завела детей ещё глубже в лес, где они ни разу в жизни не бывали. Опять развели большой костёр, и мать сказала: «Посидите тут, детки, а устанете — поспите немножко; мы пойдём в лес рубить дрова, а вечером, как управимся, придём и заберём вас». Когда настал полдень, Гретель поделилась своим кусочком хлеба с Гензелем, ведь он свой раскидал по дороге. Потом они уснули, и вечер прошёл, но никто за бедными детьми не пришёл. Проснулись они уже тёмной ночью, и Гензель утешил сестрёнку и сказал: «Подожди, Гретель, вот взойдёт луна, и мы увидим хлебные крошки, что я разбросал, они и укажут нам дорогу домой». Когда луна взошла, они пустились в путь, но не нашли ни крошки: многие тысячи птиц, что летают по лесам и полям, всё склевали. Гензель сказал Гретель: «Мы скоро найдём дорогу», — но они её не нашли. Шли они всю ночь и весь следующий день с утра до вечера, но из лесу так и не вышли и сильно проголодались, ведь ели они только по две-три ягодки, что росли на земле. И так они устали, что ноги их больше не держали; легли они под деревом и уснули.
Пошло уже третье утро с тех пор, как они покинули отцовский дом. Они снова пустились в путь, но забирались всё глубже в лес, и не подоспей помощь вскоре, им пришлось бы умереть от голода и усталости. В полдень увидели они на ветке красивую белоснежную птицу; она пела так чудесно, что они остановились и заслушались. А допев свою песню, она расправила крылья и полетела перед ними, и они пошли за ней, пока не пришли к избушке, на крышу которой она и опустилась; а подойдя поближе, они увидели, что избушка сложена из хлеба и покрыта пирогами, а окошки в ней из чистого сахара. «Вот мы за неё и возьмёмся, — сказал Гензель, — и славно поедим. Я отъем кусочек крыши, а ты, Гретель, поешь окошка, оно сладкое». Гензель потянулся вверх и отломил кусочек крыши, чтобы попробовать, какова она на вкус, а Гретель прильнула к окну и стала грызть стёкла. Тут из горницы послышался тихий голос:
«Хруп-хруп-хруп, грызут, грызут, — / Кто мой домик гложет тут?»
Дети ответили:
«Это ветер, ветерок, / Небом посланный дружок», —
и продолжали есть как ни в чём не бывало. Гензелю крыша пришлась по вкусу, и он оторвал от неё большой кусок, а Гретель выдавила целое круглое оконное стекло, уселась и принялась им лакомиться. Вдруг дверь отворилась, и оттуда, опираясь на костыли, выползла старая-престарая старуха. Гензель и Гретель так страшно перепугались, что выронили всё, что держали в руках. Но старуха покачала головой и сказала: «Ах вы, милые детки, кто же вас сюда привёл? Входите же да оставайтесь у меня. Никакой беды с вами не случится». Она взяла обоих за руки и повела в свою избушку. Там поставили перед ними славное угощение — молоко и оладьи с сахаром, яблоки и орехи. Потом две хорошенькие кроватки застелили чистым белым бельём, и Гензель с Гретель легли в них и подумали, что попали в рай.
Старуха лишь притворялась такой доброй; на самом деле она была злая ведьма, которая подстерегала детей и построила хлебную избушку только затем, чтобы их заманивать. Если ребёнок попадался ей в руки, она убивала его, варила и съедала, и это был для неё праздник. У ведьм глаза красные, и видят они недалеко, зато чутьё у них острое, как у зверей, и они чуют, когда приближаются люди. Когда Гензель и Гретель подходили к её жилью, она злобно рассмеялась и насмешливо сказала: «Попались, теперь уж от меня не уйдут!» Рано утром, пока дети ещё спали, она уже была на ногах и, увидев, как сладко они оба спят и какие они хорошенькие, с пухлыми румяными щёчками, пробормотала про себя: «Лакомый будет кусочек!» Потом она схватила Гензеля своей костлявой рукой, отнесла его в маленький хлев и заперла за решётчатой дверью. Кричи не кричи — ничто ему не поможет. Затем она пошла к Гретель, трясла её, пока та не проснулась, и закричала: «Вставай, лентяйка, принеси воды да свари брату чего-нибудь получше, он сидит во дворе в хлеву, и его надо откормить. Как разжиреет, я его съем». Гретель горько заплакала, но всё было напрасно: пришлось ей делать то, что велела злая ведьма.
И вот для бедного Гензеля варили самую лучшую еду, а Гретель доставались одни рачьи скорлупки. Каждое утро старуха прокрадывалась к хлеву и кричала: «Гензель, протяни-ка пальчик, я пощупаю, скоро ли ты разжиреешь». А Гензель протягивал ей косточку, и старуха, у которой глаза были подслеповатые, не могла её разглядеть, думала, что это палец Гензеля, и дивилась, что его никак не откормить. Когда прошло четыре недели, а Гензель всё оставался худым, её одолело нетерпение, и она не захотела больше ждать. «Ну-ка, Гретель, — крикнула она девочке, — пошевеливайся, неси воды. Толстый ли Гензель, тощий ли — завтра я его зарежу и сварю». Ах, как горевала бедная сестрёнка, когда ей пришлось таскать воду, и как текли у неё слёзы по щекам! «Господи, помоги нам! — воскликнула она. — Уж лучше бы нас дикие звери в лесу растерзали, тогда мы хоть умерли бы вместе». «Перестань-ка голосить, — сказала старуха, — ничего тебе это не поможет».
Рано утром Гретель пришлось выйти, повесить котёл с водой и развести огонь. «Сперва испечём хлеб, — сказала старуха, — я уж и печь истопила, и тесто замесила». Она вытолкала бедную Гретель к печи, из которой уже вырывались языки пламени. «Полезай-ка, — сказала ведьма, — да погляди, хорошо ли натоплено, можно ли сажать хлеб». А как только Гретель окажется внутри, ведьма хотела захлопнуть печь, чтобы та там испеклась, а потом съесть и её. Но Гретель поняла, что та задумала, и сказала: «Не знаю, как это сделать; как же туда влезть?» «Глупая гусыня, — сказала старуха. — Дверца довольно большая; гляди, я и сама могу влезть!» — и она подползла и сунула голову в печь. Тут Гретель толкнула её так, что та влетела далеко внутрь, захлопнула железную дверцу и задвинула засов. У-у! Как же она завыла — страх, да и только! Но Гретель убежала, и безбожная ведьма сгорела лютой смертью.
А Гретель молнией бросилась к Гензелю, отворила его хлевок и закричала: «Гензель, мы спасены! Старая ведьма умерла!» Тут Гензель выпорхнул оттуда, как птица из клетки, когда отворят дверцу. Как же они радовались, как обнимались, плясали и целовались! И раз бояться им было больше некого, они вошли в ведьмин дом, а там во всех углах стояли сундуки с жемчугом и драгоценными каменьями. «Это получше камешков будет!» — сказал Гензель и набил карманы, сколько влезло, а Гретель сказала: «Я тоже кое-что домой принесу», — и насыпала полный передник. «А теперь пора уходить, — сказал Гензель, — чтобы выбраться из ведьминого леса».
Шли они часа два и пришли к широкой воде. «Нам не перебраться, — сказал Гензель, — не видно ни мостков, ни моста». «И лодки тоже нет, — ответила Гретель, — зато вон плавает белая уточка: если я её попрошу, она нас перевезёт». И она позвала:
«Уточка, уточка, к нам подплыви, / Гензель и Гретель ждут у воды. Нету ни мостика, нету доски, — / Белою спинкой нас перевези!»
Уточка подплыла к ним, Гензель сел ей на спину и велел сестре сесть рядом. «Нет, — ответила Гретель, — уточке будет слишком тяжело; пусть перевезёт нас по одному». Добрая уточка так и сделала, и когда они благополучно переправились и прошли ещё немного, лес стал казаться им всё знакомее и знакомее, и наконец они увидели издали отцовский дом. Тут они бросились бежать, ворвались в горницу и кинулись отцу на шею. Отец не знал ни одного радостного часа с тех пор, как оставил детей в лесу; а жена его тем временем умерла. Гретель вытряхнула передник, так что жемчуг и драгоценные камни раскатились по всей комнате, а Гензель горсть за горстью добавлял к ним ещё из кармана. Тут всем горестям пришёл конец, и они зажили вместе в полном счастье. Тут и сказке конец, а вон мышка бежит; кто её поймает, может сшить себе из неё большую меховую шапку.