Давным-давно в Хилтон-Холле жил домовой — упрямее и вреднее его вы в жизни домового не видывали. Ночью, когда слуги ложились спать, он переворачивал всё вверх дном, сыпал сахар в солонки, перец — в пиво и вытворял всякие проказы. Он опрокидывал стулья, ставил столы кверху ножками, выгребал угли из очагов и пакостил как только мог. Но иной раз бывал он и в добром духе, и уж тогда!.. «А что такое домовой?» — спросите вы. Ох, это вроде как бы бука, только не такой жестокий, как Красный Колпак! Как! Вы не знаете, что такое бука и Красный Колпак! Ах ты господи! Куда только мир катится? Ну конечно, домовой — это забавное маленькое существо, наполовину человек, наполовину гоблин, с острыми ушами и мохнатой шкурой. Когда зарываете клад, окропите его кровью только что зарезанного козлёнка или ягнёнка, а ещё лучше — закопайте животное вместе с кладом, и домовой будет сторожить его для вас и отпугивать всех прочих.
На чём бишь я остановился? Ну так вот, как я говорил, домовой из Хилтон-Холла любил напроказить, но если слуги оставляли ему миску сливок или лепёшку, намазанную мёдом, он прибирал за них и наводил порядок на кухне. Но однажды ночью, когда слуги засиделись допоздна, они услышали на кухне шум, заглянули туда и увидели, что домовой качается взад-вперёд на цепи над очагом и приговаривает:
«Ох, горе мне! Горе мне! Жёлудь с ветки не упал, Чтобы лес из него встал, Чтобы с леса — колыбель, Чтоб дитя качалось в ней, Чтоб дитё мужчиной стало И меня отсель изгнало. Горе мне! Горе мне!»
Пожалели слуги бедного домового и спросили у ближней птичницы, что им сделать, чтобы он ушёл. «Да проще простого», — сказала птичница и объяснила им, что домовой, которому заплатят за службу чем-нибудь таким, что не портится, тут же уходит. И вот сшили они плащ из линкольнского зелёного сукна, с капюшоном, положили его у очага и стали подсматривать. Видят — пришёл домовой, увидел капюшон и плащ, надел их и пошёл скакать да плясать на одной ножке, приговаривая:
«Плащ мой, капюшон мой тоже — Озябший паренёк из Хилтона больше вам не поможет!»
И с этими словами он исчез, и больше его никто никогда не видел и не слышал.