Жили-были Три Медведя, и жили они вместе в собственном доме, в лесу. Один из них был Маленький-Малюсенький Медвежонок, другой — Средний Медведь, а третий — Большой-Пребольшой Медведь. У каждого был свой горшок для каши: маленький горшочек у Маленького-Малюсенького Медвежонка, средний горшок у Среднего Медведя и большой горшок у Большого-Пребольшого Медведя. И у каждого был свой стул, чтобы сидеть: маленький стульчик у Маленького-Малюсенького Медвежонка, средний стул у Среднего Медведя и большой стул у Большого-Пребольшого Медведя. И у каждого была своя кровать, чтобы спать: маленькая кроватка у Маленького-Малюсенького Медвежонка, средняя кровать у Среднего Медведя и большая кровать у Большого-Пребольшого Медведя.
Однажды, сварив себе на завтрак кашу и разлив её по горшкам, они пошли погулять в лес, пока каша стынет, — чтобы не обжечь рты, если начать есть слишком рано. И пока они гуляли, к дому подошла маленькая старушонка. Видно, была она не добрая и не честная старушка: сперва она заглянула в окно, потом подсмотрела в замочную скважину и, увидев, что в доме никого нет, подняла щеколду. Дверь не была заперта, потому что Медведи были добрые Медведи, никому не делали зла и не думали, что кто-нибудь сделает зло им. Вот маленькая старушонка открыла дверь и вошла; и уж как она обрадовалась, увидев на столе кашу! Будь она доброй старушкой, она подождала бы, пока Медведи вернутся домой, и тогда, может быть, они пригласили бы её позавтракать: ведь Медведи были добрые — грубоватые немножко, как уж водится у медведей, но при всём том очень добродушные и гостеприимные. Но она была нахальная, дурная старушонка и принялась угощаться сама.
Сперва она попробовала кашу Большого-Пребольшого Медведя, а та оказалась для неё слишком горячей; и она сказала про это нехорошее слово. Потом она попробовала кашу Среднего Медведя, а та оказалась для неё слишком холодной; и про это она тоже сказала нехорошее слово. Потом она подошла к каше Маленького-Малюсенького Медвежонка и попробовала её; а та была ни слишком горячая, ни слишком холодная, а в самый раз; и так она ей понравилась, что старушонка всю её съела: но гадкая старушонка сказала нехорошее слово и про маленький горшочек — за то, что в нём было для неё маловато.
Потом маленькая старушонка уселась на стул Большого-Пребольшого Медведя, а он оказался для неё слишком жёстким. Потом она уселась на стул Среднего Медведя, а он оказался для неё слишком мягким. Потом она уселась на стул Маленького-Малюсенького Медвежонка, а он был ни слишком жёсткий, ни слишком мягкий, а в самый раз. Вот она и устроилась на нём и сидела, пока у стула не провалилось сиденье, и она — бух! — шлёпнулась на пол. И гадкая старушонка сказала про это тоже скверное слово.
Потом маленькая старушонка поднялась наверх, в спальню, где спали три Медведя. И сперва она легла на кровать Большого-Пребольшого Медведя, но там изголовье было для неё слишком высоко. Потом она легла на кровать Среднего Медведя, а там изножье было для неё слишком высоко. Потом она легла на кровать Маленького-Малюсенького Медвежонка, а там было ни в головах слишком высоко, ни в ногах, а в самый раз. Вот она уютно укрылась и лежала, пока не заснула крепким сном.
Тем временем Три Медведя решили, что каша, должно быть, достаточно остыла, и вернулись домой завтракать. А маленькая старушонка оставила ложку Большого-Пребольшого Медведя торчать в его каше.
— Кто-то ел мою кашу! —
сказал Большой-Пребольшой Медведь своим большим, грубым, хриплым голосом. А когда Средний Медведь поглядел на свою, он увидел, что и в ней торчит ложка. Ложки были деревянные; будь они серебряные, гадкая старушонка положила бы их себе в карман.
— Кто-то ел мою кашу! —
сказал Средний Медведь своим средним голосом.
Тогда Маленький-Малюсенький Медвежонок поглядел на свою, и ложка-то в горшочке была, а каши-то и нету.
— Кто-то ел мою кашу и всю её съел! —
сказал Маленький-Малюсенький Медвежонок своим маленьким, тоненьким, малюсеньким голоском.
Тут Три Медведя, видя, что кто-то забрался к ним в дом и съел завтрак Маленького-Малюсенького Медвежонка, стали оглядываться по сторонам. А маленькая старушонка, вставая со стула Большого-Пребольшого Медведя, не поправила жёсткую подушку.
— Кто-то сидел на моём стуле! —
сказал Большой-Пребольшой Медведь своим большим, грубым, хриплым голосом.
А мягкую подушку Среднего Медведя маленькая старушонка примяла.
— Кто-то сидел на моём стуле! —
сказал Средний Медведь своим средним голосом.
А что маленькая старушонка сделала с третьим стулом, вы и сами знаете.
— Кто-то сидел на моём стуле и продавил его насквозь! —
сказал Маленький-Малюсенький Медвежонок своим маленьким, тоненьким, малюсеньким голоском.
Тогда Три Медведя решили, что надо искать дальше, и поднялись наверх, в свою спальню. А маленькая старушонка сдвинула с места подушку Большого-Пребольшого Медведя.
— Кто-то лежал на моей кровати! —
сказал Большой-Пребольшой Медведь своим большим, грубым, хриплым голосом.
А валик Среднего Медведя маленькая старушонка тоже сдвинула с места.
— Кто-то лежал на моей кровати! —
сказал Средний Медведь своим средним голосом.
А когда Маленький-Малюсенький Медвежонок подошёл посмотреть на свою кроватку, то валик лежал на своём месте, и подушка на своём месте на валике, а на подушке — уродливая, грязная голова маленькой старушонки, которая была вовсе не на своём месте, потому что нечего ей было там делать.
— Кто-то лежал на моей кроватке — да вот же она! —
сказал Маленький-Малюсенький Медвежонок своим маленьким, тоненьким, малюсеньким голоском.
Маленькая старушонка слышала сквозь сон большой, грубый, хриплый голос Большого-Пребольшого Медведя; но она так крепко спала, что ей это было всё равно что вой ветра или раскаты грома. И она слышала средний голос Среднего Медведя, но ей показалось, будто кто-то говорит во сне. Но когда она услышала маленький, тоненький, малюсенький голосок Маленького-Малюсенького Медвежонка, он был такой резкий и такой пронзительный, что сразу её разбудил. Вскочила она; а как увидела Трёх Медведей по одну сторону кровати, так и скатилась с другой и бросилась к окну. А окно было открыто, потому что Медведи, как и подобает добрым, опрятным Медведям, каждое утро, вставая, открывали окно в спальне. Выпрыгнула маленькая старушонка в окно; и то ли она сломала себе шею при падении, то ли убежала в лес и там заблудилась, то ли выбралась из леса, и её схватил констебль и отправил в исправительный дом, как бродяжку, какой она и была, — этого я сказать не могу. Но больше Три Медведя её никогда не видели.