Жила-была когда-то бедная вдова, и был у неё единственный сын по имени Джек да корова по имени Белянка. И жили они только тем, что каждое утро корова давала молоко, а они носили его на рынок и продавали. Но вот однажды утром Белянка не дала молока, и они не знали, что им делать.
— Что же нам делать, что же нам делать? — сказала вдова, ломая руки.
— Не горюй, матушка, я пойду куда-нибудь наймусь на работу, — сказал Джек.
— Пробовали уж, никто тебя не берёт, — сказала мать. — Придётся продать Белянку, а на деньги что-нибудь затеять — лавку открыть или ещё что.
— Ладно, матушка, — говорит Джек. — Сегодня как раз базарный день, я мигом продам Белянку, а там поглядим, что нам делать.
Взял он корову за недоуздок и пошёл. Недалеко отошёл, как повстречался ему чудной старичок и говорит: «Доброе утро, Джек».
— И вам доброго утра, — сказал Джек, а сам удивился: откуда тот знает, как его зовут.
— Ну, Джек, куда путь держишь? — спросил старичок.
— Иду на рынок, корову нашу продавать.
— О, ты, видать, как раз такой парень, которому коров продавать, — сказал старичок. — А знаешь ли ты, сколько бобов будет пять?
— По два в каждой руке да один во рту, — говорит Джек, а сам востёр, как иголка.
— Верно говоришь, — сказал старичок, — а вот они и сами бобы, — и с этими словами вытащил из кармана горсть каких-то странных бобов. — Раз уж ты такой смышлёный, — говорит он, — я, пожалуй, с тобой поменяюсь: твою корову на эти бобы.
— Ещё чего! — говорит Джек. — Хорошо бы тебе, небось?
— Эх! Не знаешь ты, что это за бобы, — сказал старичок. — Посадишь их с вечера, а к утру они дорастут до самого неба.
— Неужто? — говорит Джек. — Да ну!
— Да, так оно и есть, а если окажется неправдой, получишь свою корову назад.
— Идёт, — говорит Джек, отдаёт ему недоуздок Белянки и суёт бобы в карман.
Вот идёт Джек назад домой, а так как ушёл он недалеко, то до порога добрался ещё засветло.
— Как, уже вернулся, Джек? — сказала мать. — Вижу, Белянки при тебе нет, значит, продал. Сколько ж ты за неё выручил?
— Ни за что не угадаешь, матушка, — говорит Джек.
— Да ну, неужто? Молодчина! Пять фунтов, десять, пятнадцать — нет, не может быть, чтобы двадцать.
— Я ж говорил, что не угадаешь. Что скажешь вот про эти бобы? Они волшебные: посадишь их с вечера, и…
— Что?! — говорит мать Джека. — Да неужто ты такой дурак, такой болван, такой олух, что отдал мою Белянку, лучшую дойную корову во всём приходе, да и на мясо отменную, за горсть никчёмных бобов? Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! А бобы твои драгоценные — вот они, летят в окошко. А теперь марш в постель. Ни глотка ты сегодня не выпьешь и ни кусочка не проглотишь.
Поднялся Джек наверх, в свою каморку на чердаке, и было ему грустно и горько, уж будьте уверены, — и из-за матушки, и из-за того, что остался без ужина.
Наконец он задремал.
Проснулся он — а комната какая-то чудная. В один угол светит солнце, а всё остальное тёмное, в тени. Вскочил Джек, оделся и подошёл к окну. И как вы думаете, что он увидел? Да ведь бобы, которые мать выбросила из окна в сад, проросли и превратились в огромный бобовый стебель, а тот всё тянулся вверх, и вверх, и вверх, пока не дотянулся до самого неба. Значит, старичок-то правду сказал.
Бобовый стебель рос у самого окошка Джека, так что ему стоило только открыть окно и прыгнуть на стебель, а стебель был будто большая плетёная лестница. И Джек полез, и полез, и полез, и полез, и полез, и полез, и полез, пока наконец не долез до неба. А там увидел он длинную широкую дорогу, прямую, как стрела. И пошёл он по ней, и шёл, и шёл, и шёл, пока не дошёл до огромного-преогромного высокого дома, а на пороге стояла огромная-преогромная высокая женщина.
— Доброе утро, хозяюшка, — говорит Джек этак вежливо. — Не будете ли вы так добры дать мне позавтракать? Ведь он, знаете ли, накануне вечером ничего не ел и был голоден как волк.
— Завтрак тебе подавай, вот как? — говорит огромная-преогромная высокая женщина. — Смотри, как бы сам завтраком не стал, если не уберёшься отсюда. Мой муж — людоед, и больше всего на свете он любит мальчишек, поджаренных на гренках. Ступай-ка ты лучше подобру-поздорову, а не то он скоро явится.
— Ох! Пожалуйста, хозяюшка, дайте мне чего-нибудь поесть, хозяюшка. Я со вчерашнего утра ничего не ел, честное-пречестное слово, хозяюшка, — говорит Джек. — Уж лучше пусть меня поджарят, чем помирать с голоду.
Что ж, жена людоеда оказалась вовсе не такой уж злой. Повела она Джека на кухню и дала ему ломоть хлеба с сыром и кувшин молока. Но не успел Джек и половины съесть, как вдруг — бух! Бух! Бух! Весь дом затрясся от чьих-то шагов.
— Батюшки светы! Это мой муженёк, — сказала жена людоеда. — Что же мне делать? Скорей, полезай сюда! И она затолкала Джека в печь — как раз когда людоед вошёл.
А он был огромный, уж будьте уверены. За поясом у него висели три телёнка, подвешенные за ноги, он снял их, швырнул на стол и сказал: «Эй, жена, зажарь-ка мне парочку на завтрак. Ах, а чем это тут пахнет?»
— Фи-фай-фо-фам, чую дух англичанина я там! Будь он живой, будь он мертвец — смелю его кости себе на хлебец!
— Пустое, милый, — сказала жена, — тебе померещилось. А может, это пахнут объедки того мальчишки, что так тебе понравился вчера за обедом. Ступай-ка умойся да приведи себя в порядок, а как вернёшься, и завтрак будет готов.
Ушёл людоед, а Джек уже было собрался выпрыгнуть из печи и удрать, но женщина его остановила. — Подожди, пока он уснёт, — говорит она. — После завтрака он всегда вздремнёт.
Вот позавтракал людоед, а после подходит к большому сундуку, вынимает оттуда пару мешков с золотом, садится и принимается их пересчитывать, пока наконец голова у него не начала клониться, и он захрапел так, что весь дом опять затрясся.
Тогда Джек на цыпочках вылез из печи, а проходя мимо людоеда, сунул под мышку один мешок с золотом и припустил что было духу к бобовому стеблю, а там сбросил мешок с золотом вниз, и тот, конечно, упал прямо в огород к его матушке, а сам полез вниз, и лез, и лез, пока наконец не добрался до дому, и рассказал всё матери, и показал ей золото, и говорит: «Ну что, матушка, разве не прав я был насчёт бобов? Они и вправду волшебные, сама видишь».
Так и жили они какое-то время на тот мешок золота, но в конце концов и он кончился, и Джек решил ещё раз попытать счастья на верхушке бобового стебля. И вот однажды утром встал он пораньше, забрался на бобовый стебель и полез, и полез, и полез, и полез, и полез, и полез, пока наконец опять не вышел на дорогу и не пришёл к тому самому огромному-преогромному высокому дому, где уже бывал. А там, конечно, на пороге стояла всё та же огромная-преогромная высокая женщина.
— Доброе утро, хозяюшка, — говорит Джек, как ни в чём не бывало, — не будете ли вы так добры дать мне чего-нибудь поесть?
— Ступай прочь, мальчик, — сказала огромная высокая женщина, — не то мой муж съест тебя на завтрак. А не тот ли ты мальчишка, что приходил сюда однажды? Знаешь, в тот самый день у моего мужа пропал мешок с золотом.
— Вот странно-то, хозяюшка, — говорит Джек, — я, пожалуй, мог бы вам кое-что про это рассказать, да только я до того голоден, что и слова не вымолвлю, пока не поем.
Ну, огромной высокой женщине так стало любопытно, что она впустила его и дала ему поесть. Но едва он принялся жевать — как можно медленнее, — как вдруг бух! Бух! Бух! Послышались шаги великана, и жена спрятала Джека в печь.
И всё случилось, как и в прошлый раз. Вошёл людоед, как и в прошлый раз, сказал: «Фи-фай-фо-фам» — и съел на завтрак трёх жареных быков. Потом говорит: «Жена, принеси-ка мне курицу, что несёт золотые яйца». Принесла она курицу, людоед сказал: «Неси!» — и та снесла яйцо, всё из чистого золота. А потом людоед стал клевать носом и захрапел так, что дом затрясся.
Тогда Джек вылез на цыпочках из печи, схватил золотую курицу — и был таков, глазом моргнуть не успеешь. Но на этот раз курица закудахтала и разбудила людоеда, и только Джек выбежал из дому, как услышал его крик: «Жена, жена, куда ты дела мою золотую курицу?»
А жена говорит: «Что такое, милый?»
Только это Джек и услышал, потому что кинулся к бобовому стеблю и слез по нему со всех ног, будто за ним пожар гнался. А когда добрался до дому, показал матушке чудесную курицу и сказал ей: «Неси!» — и она сносила золотое яйцо всякий раз, как он говорил: «Неси!»
Да только Джеку всё было мало, и вскоре он решил ещё разок попытать счастья там, на верхушке бобового стебля. И вот однажды утром встал он пораньше, забрался на бобовый стебель и полез, и полез, и полез, и полез, пока не долез до самого верха. Но на этот раз он был умнее и не пошёл прямиком к дому людоеда. А подойдя поближе, спрятался за кустом и подождал, пока жена людоеда не вышла с ведром по воду, а тогда прокрался в дом и забрался в большой медный котёл. Недолго он там просидел, как услышал: бух! Бух! Бух! — как и прежде, и входят людоед с женой.
— Фи-фай-фо-фам, чую дух англичанина я там! — заорал людоед. — Чую его, жена, чую!
— Неужто, миленький? — говорит жена людоеда. — Ну, коли это тот мошенник, что украл твоё золото и курицу, которая несла золотые яйца, так он уж наверняка в печь залез. И оба кинулись к печи. Но Джека там, на счастье, не было, и жена людоеда сказала: «Опять ты со своим фи-фай-фо-фам! Да это же, конечно, тот мальчонка, которого ты вчера вечером поймал, а я тебе его на завтрак зажарила. Ох и забывчивая я, а ты-то хорош: живого от мёртвого отличить не можешь!»
Сел людоед завтракать и всё съел, но то и дело бормотал: «А всё-таки, побожиться могу…» — и вставал, и обшаривал кладовку, и шкафы, и всё на свете, только, к счастью, про котёл не подумал.
Покончив с завтраком, людоед крикнул: «Жена, жена, принеси мне мою золотую арфу». Принесла она арфу и поставила перед ним на стол. Тогда он сказал: «Пой!» — и золотая арфа запела чудесно-пречудесно. И пела она до тех пор, пока людоед не уснул и не захрапел, словно гром загрохотал.
Тогда Джек тихонечко приподнял крышку котла, выбрался, как мышка, и пополз на четвереньках, пока не добрался до стола, а там встал, схватил золотую арфу и бросился с ней к двери. Но арфа громко-прегромко закричала: «Хозяин! Хозяин!» — и людоед проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джек убегает с его арфой.
Джек бежал что было мочи, а людоед мчался за ним и скоро бы его поймал, да только Джек раньше пустился бежать, и увёртывался от него, и знал, куда бежит. Когда добежал он до бобового стебля, людоед был не дальше чем в двадцати ярдах, и вдруг видит — Джек будто сквозь землю провалился, а как добежал людоед до конца дороги, видит: Джек внизу изо всех сил спускается по стеблю. Ну, людоеду не больно-то хотелось доверяться такой лестнице, и он стоял и ждал, так что Джек опять оторвался. Но тут арфа закричала: «Хозяин! Хозяин!» — и людоед перемахнул на бобовый стебель, а тот так и закачался под его тяжестью. Вниз лезет Джек, а за ним лезет людоед. А Джек к тому времени лез и лез, и лез вниз, пока почти не добрался до дому. Тут он закричал: «Матушка! Матушка! Неси топор, неси топор!» И мать выбежала с топором в руках, но как подбежала к бобовому стеблю, так и застыла на месте от страха: увидела она, как людоед спускается из-под облаков.
Но Джек спрыгнул на землю, схватил топор и рубанул по бобовому стеблю так, что разрубил его наполовину. Людоед почувствовал, как стебель затрясся и задрожал, и остановился посмотреть, в чём дело. Тут Джек рубанул топором ещё раз, стебель перерубился надвое и начал валиться. И людоед грохнулся вниз и разбил себе голову, а бобовый стебель рухнул следом.
Потом Джек показал матушке золотую арфу, и то показывая её за деньги, то продавая золотые яйца, Джек с матерью страшно разбогатели, а он женился на знатной принцессе, и жили они счастливо до конца своих дней.