Жили-были фермер с женой, и была у них одна дочка, а к дочке сватался один джентльмен. Каждый вечер он приходил её проведать и оставался на ферме ужинать, а дочку посылали в погреб нацедить пива к ужину. Вот однажды вечером спустилась она нацедить пива, а пока цедила, случилось ей поглядеть на потолок, и увидела она, что в балке торчит деревянный молоток. Торчал он там, должно быть, давным-давно, да только она его отчего-то прежде не замечала, а тут призадумалась. И подумала она, что опасное это дело — молотку там торчать, и сказала себе: «А вдруг мы с ним поженимся, и будет у нас сынок, и вырастет он большой, и спустится в погреб нацедить пива, вот как я сейчас, а молоток-то упадёт ему на голову да и убьёт его — вот ведь беда какая будет!» И поставила она свечку и кувшин, села и давай реветь.
Ну, а наверху стали дивиться, что это она так долго пиво цедит, и мать спустилась поглядеть, что с ней, и нашла её: сидит на лавке, ревёт, а пиво по всему полу течёт. «Да что ж такое стряслось?» — спросила мать. «Ох, матушка! — говорит дочка. — Глянь-ка на этот проклятый молоток! А вдруг мы поженимся, и будет у нас сынок, и вырастет он, и спустится в погреб нацедить пива, а молоток упадёт ему на голову да и убьёт его — вот ведь беда какая будет!» «Ох, батюшки! Вот ведь беда какая будет!» — сказала мать, села рядышком с дочкой и тоже давай реветь. Немного погодя и отец стал дивиться, что они не возвращаются, и сам спустился в погреб поглядеть, что с ними, а они там сидят вдвоём и ревут, а пиво по всему полу течёт. «Да что ж такое стряслось?» — говорит он. «Да вот, — говорит мать, — глянь-ка на этот проклятый молоток. Ты только подумай: а вдруг наша дочка со своим женихом поженятся, и будет у них сынок, и вырастет он, и спустится в погреб нацедить пива, а молоток упадёт ему на голову да и убьёт его — вот ведь беда какая будет!» «Ох, батюшки, батюшки! И то правда!» — сказал отец, сел рядышком с ними и тоже давай реветь.
А джентльмену надоело сидеть одному на кухне, и в конце концов он тоже спустился в погреб поглядеть, чем они там заняты; а они сидят рядком втроём и ревут, а пиво по всему полу течёт. Бросился он прямиком к бочке и закрыл кран. А потом говорит: «Да что это вы втроём делаете — сидите тут и ревёте, а пиво по всему полу льётся?»
«Ох! — говорит отец. — Глянь-ка на этот проклятый молоток! А вдруг вы с нашей дочкой поженитесь, и будет у вас сынок, и вырастет он, и спустится в погреб нацедить пива, а молоток упадёт ему на голову да и убьёт его!» И тут они все заревели пуще прежнего. А джентльмен расхохотался, протянул руку, выдернул молоток и говорит: «Много я миль исходил, а таких трёх дурней, как вы, отродясь не встречал; пойду-ка я снова странствовать, и когда сыщу трёх дурней почище вас троих, тогда вернусь и женюсь на вашей дочке». Попрощался он с ними и отправился странствовать, а они все так и остались реветь оттого, что девка лишилась жениха.
Ну вот, пустился он в путь, шёл долго-долго и наконец пришёл к домику одной женщины, а на крыше у того домика росла трава. А женщина всё старалась загнать свою корову по лестнице на крышу, к траве, а бедная скотина никак не решалась лезть. Джентльмен и спросил женщину, что это она делает. «Да ты погляди, — говорит она, — погляди, какая травка славная. Хочу я загнать корову на крышу, чтобы она её поела. Ей там ничего не сделается: я привяжу ей на шею верёвку, спущу верёвку через трубу да привяжу себе к запястью и буду так по дому ходить — уж она не свалится, чтобы я того не заметила». «Ох ты, бедная дурёха! — сказал джентльмен. — Да ты бы траву скосила и сбросила корове!» Но женщина рассудила, что легче загнать корову по лестнице наверх, чем спустить траву вниз, и вот она и толкала её, и уговаривала, и загнала-таки наверх, и привязала ей на шею верёвку, и спустила верёвку через трубу, и примотала себе к запястью. А джентльмен пошёл своей дорогой, да только недалеко отошёл, как корова свалилась с крыши, повисла на верёвке, что была у неё на шее, и задохлась. А корова-то была привязана к запястью женщины, и своей тяжестью потащила её вверх по трубе, и застряла женщина на полпути, да и задохлась в саже.
Ну вот, это был один дурень почище тех.
А джентльмен шёл всё дальше и дальше и зашёл переночевать на постоялый двор, а там было столько народу, что поместили его в комнату с двумя кроватями, и на другой кровати должен был спать другой проезжий. Этот другой оказался человеком очень приятным, и они крепко подружились; но утром, когда оба вставали, джентльмен с удивлением увидел, что тот повесил свои штаны на ручки комода, разбежался через всю комнату и пытается в них запрыгнуть, и пробовал он снова и снова, а всё никак не выходило; и джентльмен никак не мог взять в толк, зачем он это делает. Наконец тот остановился и утёр лицо платком. «Ох, батюшки, — говорит, — уж до чего штаны, по-моему, самая что ни на есть неудобнейшая одёжа на свете. Ума не приложу, кто только такое выдумал. Каждое утро у меня чуть не целый час уходит, чтобы в них влезть, и я так взмокаю! А ты-то как в свои влезаешь?» Тут джентльмен расхохотался и показал ему, как надевают штаны; и тот был ему очень благодарен и сказал, что сам ни в жизнь бы не додумался так их надевать.
Вот и второй дурень почище тех.
Потом джентльмен снова пустился странствовать и пришёл в одну деревню, а за деревней был пруд, а вокруг пруда толпился народ. И были у них грабли, и мётлы, и вилы, и они ими шарили в пруду; и джентльмен спросил, что стряслось. «Да как же, — говорят они, — уж стряслось так стряслось! Луна в пруд свалилась, и никак мы её оттуда не выгребем!» Тут джентльмен расхохотался и велел им поглядеть на небо: в воде, мол, всего лишь её отражение. Но они и слушать его не стали, а изругали его на чём свет стоит, и он поскорее унёс оттуда ноги.
Так что дурней почище тех трёх дурней, что остались дома, нашлась целая куча. Вот джентльмен и вернулся домой и женился на дочке фермера, а если они не жили потом долго и счастливо, так это ни вас, ни меня не касается.