Черепаха Квази глубоко вздохнул и провёл тыльной стороной ласта по глазам. Он посмотрел на Алису и попытался заговорить, но минуту-другую рыдания душили его. — Будто кость в горле застряла, — сказал Грифон и принялся трясти его и колотить по спине. Наконец Черепаха Квази вновь обрёл голос и, обливаясь слезами, продолжал:
— Ты, может быть, не так уж много жила под водой… («Совсем не жила», — сказала Алиса.) — и, может, тебя даже никогда не представляли омару… (Алиса начала было: «Я как-то раз пробовала…», но поспешно спохватилась и сказала: «Нет, никогда».) — так что ты и понятия не имеешь, какая это прелесть — Морская кадриль!
— Да уж, никакого, — сказала Алиса. — А что это за танец?
— Ну, — сказал Грифон, — сначала все выстраиваются в линию вдоль берега…
— В две линии! — закричал Черепаха Квази. — Тюлени, черепахи, лососи и прочие; потом, когда расчистишь дорогу от всех медуз…
— На это обычно уходит порядочно времени, — перебил Грифон.
— …делаешь два шага вперёд…
— И у каждого в паре омар! — закричал Грифон.
— Разумеется, — сказал Черепаха Квази, — два шага вперёд, поклон партнёру…
— …меняешь омаров и в том же порядке назад, — продолжал Грифон.
— А потом, понимаешь, — продолжал Черепаха Квази, — бросаешь…
— Омаров! — завопил Грифон, подпрыгнув в воздух.
— …как можно дальше в море…
— Плывёшь за ними! — взвизгнул Грифон.
— Кувыркаешься в волнах! — закричал Черепаха Квази, бешено скача вокруг.
— Снова меняешь омаров! — заорал Грифон во всё горло.
— Обратно на берег — и это вся первая фигура, — сказал Черепаха Квази, внезапно понизив голос; и оба существа, которые всё это время прыгали как сумасшедшие, снова уселись, очень печальные и тихие, и посмотрели на Алису.
— Наверное, это очень красивый танец, — робко сказала Алиса.
— Хочешь посмотреть хоть немножко? — спросил Черепаха Квази.
— Очень хочу, — сказала Алиса.
— Давай-ка попробуем первую фигуру! — сказал Черепаха Квази Грифону. — Можно ведь и без омаров. Кто будет петь?
— Ох, пой ты, — сказал Грифон. — Я слова позабыл.
И они торжественно пустились в пляс вокруг Алисы, то и дело наступая ей на ноги, когда проходили слишком близко, и отбивая такт передними лапами, а Черепаха Квази тем временем очень медленно и печально пел:
«Поживей, — Улитку просит Белуга, — ползи за мной вслед! Сельдь за нами по пятам — от неё мне спасу нет. Посмотри, как все спешат: черепахи и омары! Ждут на гальке — не пойдёшь ли с ними в пляс, составить пары? Ты пойдёшь ли, не пойдёшь ли, ты пойдёшь ли в пляс? Ты пойдёшь ли, не пойдёшь ли, не пойдёшь ли в пляс?
Ты не знаешь, как чудесно, как приятно будет нам, Когда вместе нас с омаром бросят в море по волнам!» Но Улитка отвечала: «Слишком, слишком далеко!» — И, учтиво поклонившись, отказалась от него. Не пойдёт, не может, не пойдёт, не может, не пойдёт плясать. Не пойдёт, не может, не пойдёт, не может, не может плясать.
«Что за важность, далеко ли? — ей чешуйчатый друг в ответ. — Там, за морем, есть ведь берег — и другой там белый свет. Чем от Англии подальше, тем ко Франции ближе как раз — Не бледней же, друг Улитка, приходи скорей в наш пляс! Ты пойдёшь ли, не пойдёшь ли, ты пойдёшь ли в пляс? Ты пойдёшь ли, не пойдёшь ли, не пойдёшь ли в пляс?»
— Спасибо, на этот танец очень интересно смотреть, — сказала Алиса, радуясь, что он наконец кончился. — И мне так понравилась эта странная песенка про белугу!
— Ах, что касается белуг, — сказал Черепаха Квази, — то они… ты ведь их видела, конечно?
— Да, — сказала Алиса, — я их часто видела за обе… — и поспешно осеклась.
— Не знаю, где это такое — Обе, — сказал Черепаха Квази, — но раз ты их так часто видела, то, конечно, знаешь, какие они.
— Кажется, знаю, — задумчиво ответила Алиса. — Хвост у них во рту, и они все в сухарях.
— Насчёт сухарей ты ошибаешься, — сказал Черепаха Квази, — сухари в море все смылись бы. Но хвост у них действительно во рту, а причина в том, что… — тут Черепаха Квази зевнул и закрыл глаза. — Расскажи ей про причину и всё такое, — сказал он Грифону.
— Причина в том, — сказал Грифон, — что они непременно хотели пойти с омарами плясать. Вот их и бросили в море. Вот им и пришлось лететь далеко-далеко. Вот они и вцепились покрепче в собственные хвосты. Вот и не смогли их больше вытащить. Вот и всё.
— Спасибо, — сказала Алиса, — это очень интересно. Я никогда столько не знала про белуг.
— Если хочешь, могу рассказать ещё больше, — сказал Грифон. — Знаешь, почему она называется белугой?
— Никогда об этом не задумывалась, — сказала Алиса. — Почему?
— Ею белят башмаки и туфли, — очень торжественно ответил Грифон.
Алиса совсем растерялась. — Белят башмаки и туфли! — изумлённо повторила она.
— Ну а твои туфли чем чистят? — спросил Грифон. — Я хочу сказать, отчего они так блестят?
Алиса посмотрела на свои туфли и немного подумала, прежде чем ответить. — Их, кажется, чистят ваксой.
— А башмаки и туфли под водой, — продолжал Грифон низким голосом, — белят белугой. Теперь будешь знать.
— А из чего они сделаны? — с огромным любопытством спросила Алиса.
— Из морских языков и угрей, конечно, — довольно нетерпеливо ответил Грифон. — Это тебе любая креветка сказала бы.
— На месте белуги, — сказала Алиса, которая всё ещё думала о песне, — я бы сказала Сельди: „Отстаньте, пожалуйста, нам вас не нужно!“
— Им никак нельзя было без неё, — сказал Черепаха Квази. — Ни одна умная рыба никуда не пустится без Сельди.
— Неужели? — сказала Алиса с большим удивлением.
— Конечно, нет, — сказал Черепаха Квази. — Да если бы ко мне пришла рыба и сказала, что отправляется в путешествие, я бы спросил: „А с какой сельдью?“
— Может быть, вы хотите сказать: „С какой целью?“ — спросила Алиса.
— Я хочу сказать то, что говорю, — обиженно ответил Черепаха Квази. А Грифон прибавил: «Ну-ка, давай послушаем какие-нибудь твои приключения».
— Я могла бы рассказать вам свои приключения — начиная с сегодняшнего утра, — немного робея, сказала Алиса. — А про вчера и говорить нечего, потому что вчера я была совсем другим человеком.
— Объясни-ка всё это, — сказал Черепаха Квази.
— Нет, нет! Сначала приключения, — нетерпеливо сказал Грифон. — Объяснения отнимают ужас сколько времени.
И Алиса стала рассказывать им свои приключения с той самой минуты, когда впервые увидела Белого Кролика. Поначалу ей было немного не по себе: оба существа придвинулись к ней совсем близко, один справа, другой слева, и так широко раскрыли глаза и рты; но понемногу она осмелела. Слушатели сидели совсем тихо, пока она не дошла до того, как читала Гусенице «Вы старый, Отец Вильям» и как все слова выходили не те; тут Черепаха Квази глубоко вздохнул и сказал: «Очень любопытно».
— Любопытнее некуда, — сказал Грифон.
— Все слова выходили не те! — задумчиво повторил Черепаха Квази. — Хотел бы я послушать, как она теперь что-нибудь прочтёт. Вели ей начать. Он посмотрел на Грифона так, будто считал, что тот имеет какую-то власть над Алисой.
— Встань и прочти „Это голос лентяя“, — сказал Грифон.
«Как эти существа всеми командуют и заставляют повторять уроки! — подумала Алиса. — С тем же успехом могла бы сразу сидеть в школе». Однако она встала и начала читать, но голова у неё была так полна Морской кадрилью, что она едва понимала, что говорит, и слова выходили и вправду очень странные:
«Это голос Омара. Он твердит у дверей: „Пережарили вы меня! Сахару в кудри скорей!“ Как утёнок — ресницами, носом он ловко Чистит пояс и пуговки, носки врозь — вот сноровка!»
[в позднейших изданиях продолжение было таким: Когда сух весь песок, он весел, как дрозд, И об Акуле толкует, задирая свой хвост, Но лишь хлынет прилив и акулы вокруг — Голос робок и тих, и дрожит его звук.]
— Это не так, как я читал в детстве, — сказал Грифон.
— Ну, а я этого никогда раньше не слышал, — сказал Черепаха Квази, — но звучит как редкостная чепуха.
Алиса ничего не ответила: она села, закрыв лицо руками, и думала, случится ли когда-нибудь опять хоть что-нибудь по-нормальному.
— Хотелось бы мне, чтобы это объяснили, — сказал Черепаха Квази.
— Она не может объяснить, — поспешно сказал Грифон. — Давай следующий куплет.
— Но как же насчёт носков? — не унимался Черепаха Квази. — Как он мог развернуть их носом, скажи на милость?
— Это первая позиция в танцах, — сказала Алиса; но всё это её ужасно смущало, и ей очень хотелось переменить разговор.
— Давай следующий куплет, — нетерпеливо повторил Грифон. — Он начинается так: „Я шла мимо сада“.
Алиса не посмела ослушаться, хоть и была уверена, что всё опять выйдет не так, и продолжала дрожащим голосом:
«Я шла мимо сада и видела, как Пирог там Сова и Пантера делили — вот так…»
[в позднейших изданиях продолжение было таким: Пантере досталась и корка, и мясо, и сок, А Сове — только блюдо, как угощенья кусок. Когда же пирог был доеден, Сове в знак щедрот Позволили ложку упрятать в карман — вот; А Пантера, рыча, получила и вилку, и нож, И пир завершила —]
— Какой толк читать всю эту дребедень, — перебил Черепаха Квази, — если ты по ходу дела ничего не объясняешь? Ничего запутаннее я в жизни не слыхал!
— Да, пожалуй, лучше тебе перестать, — сказал Грифон, и Алиса этому была только рада.
— Попробуем ещё одну фигуру Морской кадрили? — продолжал Грифон. — Или хочешь, Черепаха Квази споёт тебе песню?
— Ой, песню, пожалуйста, если Черепаха Квази будет так любезна! — ответила Алиса с таким жаром, что Грифон довольно обиженно протянул: — Хм! О вкусах не спорят! Спой-ка ей «Черепаховый суп», старина!
Черепаха Квази глубоко вздохнула и запела голосом, то и дело прерывавшимся от рыданий:
«Чудный суп, густой, зелёный, В тёплой супнице томлёный! Кто не склонится к нему? Кто так глуп? Суп вечерний, чудный суп! Суп вечерний, чудный суп! Чу—удный су—уп! Чу—удный су—уп! Су—уп вече—е—ерний, Чудный, чудный суп!
«Чудный суп! Кто захочет рыбы, дичи, Блюд иных, иной добычи? Кто б не отдал всё на свете за два пенни — За чудный суп? Два лишь пенни — за чудный суп? Чу—удный су—уп! Чу—удный су—уп! Су—уп вече—е—ерний, Чудный, чу—удный СУП!»
— Припев ещё раз! — закричал Грифон, и Черепаха Квази только начала его повторять, как вдали послышался крик: «Суд начинается!»
— Бежим! — крикнул Грифон и, схватив Алису за руку, помчался прочь, не дожидаясь конца песни.
— А что за суд? — запыхавшись, спросила на бегу Алиса, но Грифон только ответил: «Бежим!» — и припустил ещё быстрее, а ветерок, летевший им вслед, доносил всё тише и тише печальные слова:
«Су—уп вече—е—ерний, Чудный, чудный суп!»