— Ты не представляешь, как я рада тебя снова видеть, голубушка моя! — сказала Герцогиня, ласково беря Алису под руку, и они пошли вместе.
Алиса очень обрадовалась, что Герцогиня в таком добром расположении духа, и подумала, что, может быть, это от перца она была такой свирепой, когда они встретились на кухне.
«Когда я стану Герцогиней, — сказала она себе (впрочем, без особой надежды), — у меня на кухне вообще не будет перца. Суп и без него хорош… Может быть, это от перца люди всегда такие вспыльчивые, — продолжала она, очень довольная, что открыла новое правило, — а от уксуса — кислые, а от ромашки — горькие, а… а от леденцов и всяких сладостей дети становятся добрыми и милыми. Вот если бы люди это знали, они бы так на них не скупились…»
Она уже совсем забыла про Герцогиню и даже вздрогнула, услышав её голос у самого уха. — Ты о чём-то задумалась, милочка, и от этого забываешь разговаривать. Не могу сейчас сказать, какая из этого мораль, но скоро вспомню.
— А может, тут и нет никакой морали, — осмелилась заметить Алиса.
— Полно, полно, дитя! — сказала Герцогиня. — Во всём есть мораль, надо только уметь её найти. И с этими словами она ещё теснее прижалась к Алисе.
Алисе не очень нравилось быть к ней так близко: во-первых, потому что Герцогиня была очень некрасива, а во-вторых, потому что она была как раз такого роста, чтобы класть подбородок Алисе на плечо, а подбородок был неприятно острый. Но грубить Алисе не хотелось, и она терпела как могла.
— Игра теперь идёт получше, — сказала она, чтобы хоть как-то поддержать разговор.
— Верно, — сказала Герцогиня, — а мораль отсюда такова: «Любовь, любовь движет миром!»
— А кто-то говорил, — прошептала Алиса, — что миром движет то, что каждый занимается своим делом!
— Ну что ж! Это почти одно и то же, — сказала Герцогиня и, вонзив свой острый подбородочек Алисе в плечо, добавила: — А мораль отсюда такова: «Был бы смысл, а слова найдутся».
«Как же она любит во всём находить мораль!» — подумала Алиса.
— Ты, наверное, удивляешься, почему я не обнимаю тебя за талию, — сказала Герцогиня, помолчав. — Дело в том, что я не вполне уверена в нраве твоего фламинго. Не попробовать ли?
— Он может и укусить, — осторожно ответила Алиса, которой вовсе не хотелось, чтобы этот опыт состоялся.
— Совершенно верно, — сказала Герцогиня. — И фламинго, и горчица кусаются. А мораль отсюда такова: „Два сапога — пара“.
— Только горчица — не птица, — заметила Алиса.
— Как всегда, права, — сказала Герцогиня. — Как ясно ты умеешь выражаться!
— По-моему, она минерал, — сказала Алиса.
— Конечно, минерал, — сказала Герцогиня, которая, похоже, готова была соглашаться со всем, что бы Алиса ни сказала. — Тут неподалёку есть большие горчичные копи. А мораль отсюда такова: „Сколько ни копи, а чужое всё равно больше“.
— Ой, знаю! — воскликнула Алиса, пропустившая это последнее замечание мимо ушей. — Это овощ. Хоть с виду и не похоже, а всё-таки овощ.
— Совершенно с тобой согласна, — сказала Герцогиня. — А мораль отсюда такова: „Будь такой, какой ты хочешь казаться“, или, если угодно, попроще: „Никогда не воображай себя не иной, чем ты могла бы показаться другим, будучи не иной, чем была или могла бы быть, если бы то, какой ты была, не показалось бы им иным, чем оно им казалось бы иначе“.
— Мне кажется, я поняла бы это лучше, — очень вежливо сказала Алиса, — если бы это было записано, а на слух я не совсем улавливаю.
— Это ещё пустяки по сравнению с тем, что я могла бы сказать, если бы захотела, — довольным тоном ответила Герцогиня.
— Пожалуйста, не утруждайте себя говорить ещё длиннее, — сказала Алиса.
— Ах, какой там труд! — сказала Герцогиня. — Дарю тебе всё, что я до сих пор сказала.
«Дешёвенький подарок! — подумала Алиса. — Хорошо, что на день рождения таких не дарят!» Но сказать это вслух она не решилась.
— Опять задумалась? — спросила Герцогиня, снова ткнув её своим острым подбородочком.
— Я имею право думать, — резко сказала Алиса: ей уже становилось немного не по себе.
— Примерно такое же право, — сказала Герцогиня, — какое имеют свиньи летать; а мора…
Но тут, к великому удивлению Алисы, голос Герцогини замер — на самом середине её любимого слова «мораль», — и рука, продетая под руку Алисы, задрожала. Алиса подняла глаза: перед ними стояла Королева, скрестив руки на груди и нахмурившись, как грозовая туча.
— Чудесный денёк, ваше величество! — начала Герцогиня тихим, слабым голосом.
— Предупреждаю тебя честно, — закричала Королева, топнув ногой, — либо ты исчезнешь, либо твоя голова, и притом в пол-ничего! Выбирай!
Герцогиня выбрала — и в тот же миг исчезла.
— Продолжим игру, — сказала Королева Алисе, а Алиса была так напугана, что не смогла вымолвить ни слова и только медленно поплелась за ней обратно на крокетную площадку.
Остальные гости воспользовались отсутствием Королевы и отдыхали в тени; но едва они её увидели, как бросились обратно к игре, а Королева лишь заметила, что минута промедления будет стоить им жизни.
Всё время, пока шла игра, Королева не переставала ссориться с другими игроками и кричать: «Отрубить ему голову!» или «Отрубить ей голову!» Тех, кого она приговаривала, брали под стражу солдаты, которым для этого, конечно, приходилось переставать быть воротцами, так что через полчаса или около того воротцев не осталось вовсе, а все игроки, кроме Короля, Королевы и Алисы, были под стражей и приговорены к казни.
Тогда Королева, совсем запыхавшись, прекратила игру и спросила Алису: «А Черепаху Квази ты уже видела?»
— Нет, — сказала Алиса. — Я даже не знаю, кто такой этот Черепаха Квази.
— Это тот, из которого варят суп «Квази-черепаховый», — сказала Королева.
— Никогда его не видела и даже не слышала о нём, — сказала Алиса.
— Тогда пошли, — сказала Королева, — и он расскажет тебе свою историю.
Когда они уходили, Алиса услышала, как Король негромко сказал всем присутствующим: «Вы все помилованы». «Вот и хорошо!» — сказала она про себя, потому что ей было очень не по себе от того, сколько казней назначила Королева.
Очень скоро они наткнулись на Грифона, который крепко спал на солнышке. (Если вы не знаете, кто такой Грифон, посмотрите на картинку.) «Вставай, лентяй! — сказала Королева. — И отведи эту юную особу к Черепахе Квази, пусть послушает его историю. А мне надо вернуться и присмотреть за казнями, которые я назначила». И она ушла, оставив Алису наедине с Грифоном. Алисе не очень-то понравился вид этого существа, но, в общем, она рассудила, что оставаться с ним не опаснее, чем идти за этой свирепой Королевой, — и стала ждать.
Грифон сел и протёр глаза; потом он следил за Королевой, пока она не скрылась из виду; потом захихикал. — Вот умора! — сказал Грифон, наполовину себе, наполовину Алисе.
— Какая умора? — спросила Алиса.
— Да она, — сказал Грифон. — Это всё её фантазии: никого они не казнят, понимаешь? Пошли!
«Тут все только и говорят „пошли!“, — думала Алиса, медленно шагая за ним. — Никогда в жизни мною так не командовали, никогда!»
Не успели они отойти далеко, как увидели вдали Черепаху Квази: он сидел, печальный и одинокий, на маленьком уступе скалы, и, когда они подошли поближе, Алиса услышала, что он вздыхает так, будто у него разрывается сердце. Ей стало ужасно его жалко. — О чём он горюет? — спросила она Грифона, и Грифон ответил почти теми же словами, что и прежде: — Это всё его фантазии: никакого горя у него нету, понимаешь? Пошли!
И они подошли к Черепахе Квази, который посмотрел на них большими, полными слёз глазами, но ничего не сказал.
— Вот эта вот юная особа, — сказал Грифон, — она, значит, желает знать твою историю, вот.
— Я ей расскажу, — сказал Черепаха Квази глухим, низким голосом. — Садитесь оба и не говорите ни слова, пока я не кончу.
Они сели, и несколько минут никто не говорил ни слова. Алиса подумала: «Не понимаю, как он может кончить, если он и не начинает». Но терпеливо ждала.
— Когда-то, — сказал наконец Черепаха Квази с глубоким вздохом, — я был настоящей Черепахой.
За этими словами последовало очень долгое молчание, прерываемое лишь изредка возгласом Грифона «Хжкррх!» да беспрестанными тяжёлыми рыданиями Черепахи Квази. Алиса уже чуть было не встала, чтобы сказать: «Благодарю вас, сударь, за интересную историю», но ей всё-таки казалось, что должно быть продолжение, поэтому она сидела смирно и ничего не говорила.
— Когда мы были маленькими, — продолжал наконец Черепаха Квази уже спокойнее, хоть время от времени ещё и всхлипывал, — мы ходили в школу на дне моря. Учителем у нас был старый Черепах — мы его звали Учепахой…
— Почему же вы звали его Учепахой, если он был Черепахой? — спросила Алиса.
— Мы звали его Учепахой, потому что он нас учил, — сердито ответил Черепаха Квази. — Ну и бестолковая же ты!
— Как тебе не стыдно задавать такие простые вопросы! — прибавил Грифон, и оба замолчали и уставились на бедную Алису, которая готова была провалиться сквозь землю. Наконец Грифон сказал Черепахе Квази: «Валяй дальше, старина! Не тяни весь день!» — и тот продолжал так:
— Да, мы ходили в школу на дне моря, хоть ты, может, и не поверишь…
— Я не говорила, что не верю! — перебила Алиса.
— Говорила, — сказал Черепаха Квази.
— Придержи язык! — прибавил Грифон, прежде чем Алиса успела снова открыть рот. Черепаха Квази продолжал.
— Мы получили самое лучшее образование — мы, представь себе, ходили в школу каждый день…
— Я тоже ходила в дневную школу, — сказала Алиса. — Нечего так уж этим гордиться.
— С дополнительными предметами? — спросил Черепаха Квази с некоторой тревогой.
— Да, — сказала Алиса, — мы учили французский и музыку.
— А стирку? — спросил Черепаха Квази.
— Конечно, нет! — возмутилась Алиса.
— А! Значит, у вас была не очень-то хорошая школа, — сказал Черепаха Квази с огромным облегчением. — А вот у нас в конце счёта стояло: „Французский, музыка и стирка — за отдельную плату“.
— Вряд ли она вам была так уж нужна, — сказала Алиса, — раз вы жили на дне моря.
— Мне было не по карману её учить, — со вздохом сказал Черепаха Квази. — Я прошёл только обязательный курс.
— А что в него входило? — поинтересовалась Алиса.
— Сначала, конечно, Чихание и Пищание, — ответил Черепаха Квази, — а потом разные разделы Арифметики: Скольжение, Вычихание, Уродножение и Издевление.
— Я никогда не слыхала про „Уродножение“, — осмелилась сказать Алиса. — Что это такое?
Грифон в изумлении воздел обе лапы. — Что?! Никогда не слыхала про уродножение! — воскликнул он. — Но что значит „украшать“, ты, надеюсь, знаешь?
— Да, — неуверенно сказала Алиса, — это значит… делать… что-нибудь… красивее.
— Ну вот, — продолжал Грифон, — а если ты не знаешь, что значит „уродовать“, то ты просто дурочка.
У Алисы пропала всякая охота расспрашивать об этом дальше, поэтому она повернулась к Черепахе Квази и спросила: «А чему ещё вас учили?»
— Ну, была ещё Мистория, — ответил Черепаха Квази, загибая ласты по счёту предметов, — Мистория древняя и новая, с Мореграфией; потом Ворчение — учителем ворчения был старый морской угорь, он приходил раз в неделю и учил нас Ворчению, Набрасыванию и Жевописи кольцами.
— А как это выглядело? — спросила Алиса.
— Сам я тебе показать не могу, — сказал Черепаха Квази, — я слишком закостенел. А Грифон этому никогда не учился.
— Некогда было, — сказал Грифон. — Зато я ходил к учителю классических языков. Старый краб он был, вот кто.
— А я к нему не ходил, — со вздохом сказал Черепаха Квази. — Говорят, он преподавал Хохотынь и Горечский.
— Так и было, так и было, — сказал Грифон, вздыхая в свою очередь, и оба существа закрыли морды лапами.
— А сколько часов в день у вас были уроки? — спросила Алиса, торопясь переменить разговор.
— В первый день десять часов, — сказал Черепаха Квази, — во второй девять, и так далее.
— Какое странное расписание! — воскликнула Алиса.
— Потому их и зовут уроками, — заметил Грифон, — что их с каждым днём урезают.
Это была для Алисы совершенно новая мысль, и она немного её обдумала, прежде чем сделать следующее замечание. — Значит, на одиннадцатый день был выходной?
— Конечно, — сказал Черепаха Квази.
— А как же вы обходились на двенадцатый? — с жаром продолжала Алиса.
— Хватит про уроки, — очень решительно перебил её Грифон. — Расскажи-ка ей теперь про игры.