Гусеница и Алиса долго молча смотрели друг на друга; наконец Гусеница вынула кальян изо рта и заговорила с ней томным, сонным голосом.
— Ты кто такая? — спросила Гусеница.
Для начала разговора это было не слишком ободряюще. Алиса довольно робко ответила: «Я… я сейчас и сама толком не знаю, сударыня… то есть я знаю, кем я была, когда утром встала, но с тех пор я, кажется, несколько раз менялась».
— Что ты хочешь этим сказать? — строго спросила Гусеница. — Объяснись!
— Боюсь, я не могу объясниться, сударыня, — сказала Алиса, — потому что я сейчас сама не своя, понимаете?
— Не понимаю, — сказала Гусеница.
— Боюсь, яснее я сказать не сумею, — очень вежливо ответила Алиса, — я ведь и сама ничего не понимаю; а когда за один день столько раз меняешь рост, поневоле запутаешься.
— Не запутаешься, — сказала Гусеница.
— Может быть, вы этого ещё не испытали, — сказала Алиса, — но когда вам придётся превратиться в куколку — а ведь когда-нибудь придётся, сами знаете, — а потом в бабочку, вам, наверное, тоже станет немножко не по себе, правда?
— Ничуть, — сказала Гусеница.
— Ну, может быть, вы чувствуете иначе, — сказала Алиса, — а я знаю только, что мне было бы очень не по себе.
— Тебе! — презрительно сказала Гусеница. — А ты кто такая?
И разговор вернулся к тому, с чего начался. Алису немного рассердило, что Гусеница отвечает так коротко; она выпрямилась и очень серьёзно сказала: «По-моему, сначала вы должны сказать мне, кто вы такая».
— Почему? — спросила Гусеница.
Это был ещё один трудный вопрос; и так как Алиса не могла придумать никакой убедительной причины, а Гусеница, по-видимому, была в очень дурном расположении духа, Алиса повернулась и пошла прочь.
— Вернись! — крикнула ей вслед Гусеница. — Мне нужно сказать тебе кое-что важное!
Это звучало, конечно, многообещающе: Алиса повернулась и подошла обратно.
— Не выходи из себя, — сказала Гусеница.
— И это всё? — спросила Алиса, изо всех сил стараясь сдержать досаду.
— Нет, — сказала Гусеница.
Алиса решила, что можно и подождать — всё равно делать ей было нечего, — а вдруг Гусеница всё-таки скажет что-нибудь стоящее. Несколько минут та молча пускала дым, но наконец разняла руки, снова вынула кальян изо рта и сказала: «Так, значит, ты думаешь, что ты изменилась?»
— Боюсь, что так, сударыня, — сказала Алиса. — Я не помню того, что раньше знала, и даже десяти минут подряд не остаюсь одного роста!
— Чего это ты не помнишь? — спросила Гусеница.
— Ну, я пробовала прочесть „Как пчёлка трудится с утра“, а вышло совсем по-другому! — очень печально ответила Алиса.
— Прочти „Ты уж стар, Отец Вильям“, — сказала Гусеница.
Алиса сложила руки и начала:
— Ты уж стар, Отец Вильям, — сказал молодой, — Твои волосы белы, как снег; Отчего ж ты стоишь на макушке седой? Разве в возрасте этом не грех?
— Смолоду, — сыну ответил Вильям, — Я боялся мозги повредить; А теперь их, я знаю, нет вовсе — и сам На макушке готов я ходить!
— Ты уж стар, — молвил юноша, — я говорил, И к тому ж ты толст, как бочонок; Как же в дверь ты сейчас кувырком угодил? Почему ты так прыток, как ребёнок?
— Смолоду, — молвил мудрец, тряхнув сединой, — Гибкость членов я мазью храню: Шиллинг стоит коробочка мази одной — Две коробки тебе уступлю?
— Ты уж стар, — молвил сын, — твои зубы слабы, Тебе впору лишь сало глотать; Ты ж прикончил гуся — с клювом, с костями, увы, — Как сумел ты его разжевать?
— Смолоду, — молвил отец, — я законы учил И с женой все дела обсуждал; Этим челюсть свою я так укрепил, Что с тех пор её не ослаблял.
— Ты уж стар, — молвил сын, — и твой глаз, говорят, Не настолько, как прежде, остёр; Но угря на носу удержать ты был рад — Отчего ты так ловок и скор?
— На три вопроса ответил — и хватит, сынок, — Рассердился отец, — не дури! Разве день целый слушать я чушь эту мог? Убирайся, не то с лестницы спущу, смотри!
— Прочитано неправильно, — сказала Гусеница.
— Боюсь, не совсем правильно, — робко сказала Алиса, — некоторые слова изменились.
— Неправильно от начала до конца, — решительно заявила Гусеница, и на несколько минут воцарилось молчание.
Первой заговорила Гусеница.
— А какого роста ты хочешь быть? — спросила она.
— Ах, мне всё равно, какого, — поспешно ответила Алиса, — только, знаете, неприятно так часто меняться.
— Не знаю, — сказала Гусеница.
Алиса ничего не ответила: никогда в жизни ей столько не перечили, и она чувствовала, что вот-вот выйдет из себя.
— А сейчас ты довольна? — спросила Гусеница.
— Мне бы хотелось стать хоть чуточку побольше, сударыня, если вы не возражаете, — сказала Алиса, — а то три дюйма — это такой жалкий рост.
— Очень даже хороший рост! — сердито сказала Гусеница, вытягиваясь во весь рост (а в ней было ровно три дюйма).
— Но я к нему не привыкла! — жалобно взмолилась бедная Алиса. А про себя подумала: «Хоть бы эти существа не обижались так легко!»
— Со временем привыкнешь, — сказала Гусеница, сунула кальян в рот и снова закурила.
На этот раз Алиса терпеливо ждала, пока ей снова не вздумается заговорить. Минуты через две Гусеница вынула кальян изо рта, раз-другой зевнула и встряхнулась. Потом она слезла с гриба и уползла в траву, бросив на ходу: «Одна сторона сделает тебя выше, а другая — ниже».
«С одной стороны чего? С другой стороны чего?» — подумала Алиса.
— Гриба, — сказала Гусеница, словно Алиса спросила это вслух, и в следующий миг скрылась из виду.
Алиса с минуту задумчиво разглядывала гриб, пытаясь понять, где же у него две стороны; а так как он был совершенно круглый, вопрос оказался очень трудным. Наконец она обхватила гриб руками, насколько хватило рук, и отломила с краю по кусочку каждой рукой.
«Ну, а теперь — который из них который?» — сказала она себе и откусила немножко от правого кусочка, чтобы посмотреть, что будет; в следующий миг она почувствовала сильный удар снизу в подбородок: он стукнулся о её собственную ногу!
Она порядком испугалась такой внезапной перемены, но поняла, что терять времени нельзя, потому что она стремительно уменьшалась, и тут же принялась за другой кусочек. Подбородок так плотно прижало к ноге, что едва удавалось открыть рот; но в конце концов ей это удалось, и она сумела проглотить крошку от левого кусочка.
— Ну вот, наконец-то голова свободна! — радостно сказала Алиса, но радость её в следующий миг сменилась тревогой: она обнаружила, что плечи её куда-то подевались; посмотрев вниз, она увидела лишь невероятно длинную шею, которая, словно стебель, поднималась из моря зелёной листвы, раскинувшегося далеко внизу.
— Что это за зелень такая? — сказала Алиса. — И куда подевались мои плечи? Ах, бедные мои ручки, почему же я вас не вижу? Говоря это, она двигала руками, но ничего не происходило, только далёкая зелёная листва слегка колыхалась.
Поскольку дотянуться руками до головы не было никакой надежды, она попробовала опустить голову к рукам — и с восторгом обнаружила, что шея у неё легко гнётся во все стороны, как у змеи. Ей как раз удалось изогнуть её изящным зигзагом, и она уже собиралась нырнуть в листву (которая оказалась не чем иным, как верхушками тех самых деревьев, под которыми она только что бродила), как вдруг резкое шипение заставило её поспешно отпрянуть: прямо ей в лицо налетела большая голубка и принялась яростно бить её крыльями.
— Змея! — завопила Голубка.
— Никакая я не змея! — возмутилась Алиса. — Оставьте меня в покое!
— Змея, говорю я тебе! — повторила Голубка, но уже потише, и добавила, всхлипнув: — Чего я только не перепробовала, а им всё не угодишь!
— Понятия не имею, о чём вы говорите, — сказала Алиса.
— Я пробовала корни деревьев, и пробовала берега, и пробовала живые изгороди, — продолжала Голубка, не слушая её, — но эти змеи! Им ничем не угодишь!
Алиса всё больше недоумевала, но решила, что говорить что-либо бесполезно, пока Голубка не закончит.
— Мало того что высиживаешь яйца, — сказала Голубка, — так ещё и день и ночь стереги их от змей! Да я уже три недели глаз не сомкнула!
— Мне очень жаль, что вас так беспокоят, — сказала Алиса, начиная понимать, в чём дело.
— И только я устроилась на самом высоком дереве в лесу, — продолжала Голубка, срываясь на визг, — и только я подумала, что наконец-то от них избавилась, как им непременно понадобилось сползать ко мне прямо с неба! У-у, змея!
— Да не змея я, говорю же вам! — сказала Алиса. — Я… я…
— Ну! Так кто же ты? — сказала Голубка. — Я же вижу, ты что-то сочиняешь!
— Я… я маленькая девочка, — сказала Алиса не очень уверенно, припомнив, сколько раз она за этот день менялась.
— Так я тебе и поверила! — с глубочайшим презрением сказала Голубка. — Повидала я на своём веку немало маленьких девочек, но ни у одной не было такой шеи! Нет-нет! Ты змея, и отпираться нечего. Ты ещё скажешь, что ни разу в жизни не пробовала яиц!
— Яйца я, конечно, пробовала, — сказала Алиса, которая была очень правдивым ребёнком, — но ведь маленькие девочки едят яйца ничуть не меньше змей.
— Не верю, — сказала Голубка, — а если и едят, значит, они тоже своего рода змеи, вот и всё, что я могу сказать.
Эта мысль была для Алисы настолько новой, что она примолкла на минуту-другую, и Голубка воспользовалась этим, чтобы прибавить: «Ты ищешь яйца, это я прекрасно знаю; а какая мне разница, девочка ты или змея?»
— А мне вот большая разница, — поспешно сказала Алиса, — только никаких яиц я не ищу; а если бы и искала, ваши мне всё равно ни к чему: я не люблю сырые.
— Ну так проваливай! — угрюмо сказала Голубка и снова уселась в гнездо. Алиса, как могла, пригнулась пониже среди деревьев, потому что шея у неё то и дело запутывалась в ветвях, и время от времени приходилось останавливаться и распутывать её. Немного погодя она вспомнила, что всё ещё держит в руках кусочки гриба, и очень осторожно принялась за дело, откусывая то от одного, то от другого и становясь то выше, то ниже, пока наконец не вернулась к своему обычному росту.
Она так давно не бывала хотя бы приблизительно нормального роста, что поначалу ей было как-то странно; но через несколько минут она привыкла и, как обычно, принялась разговаривать сама с собой: «Ну вот, половина плана выполнена! Как же сбивают с толку все эти превращения! Никогда не знаешь, какой ты станешь через минуту! Впрочем, свой рост я себе вернула; теперь надо попасть в тот чудесный сад — вот только как бы это сделать?» Не успела она это сказать, как вдруг вышла на поляну, где стоял домик высотой фута в четыре. «Кто бы там ни жил, — подумала Алиса, — являться к ним такой великаншей никак нельзя: я же их до смерти напугаю!» Поэтому она снова принялась понемножку откусывать от правого кусочка и не решалась подойти к дому, пока не уменьшилась до девяти дюймов.