— Чем дальше, тем страньше! — воскликнула Алиса (она так удивилась, что на минуту совсем разучилась правильно говорить). — Теперь я раздвигаюсь, как самая огромная подзорная труба на свете! Прощайте, ноги! (Потому что, когда она посмотрела вниз, ноги её почти скрылись из виду — так далеко они оказались.) — Ах, мои бедные ножки, кто же теперь будет надевать вам башмаки и чулки, мои дорогие? Я-то уж точно не смогу! Я буду слишком далеко от вас, чтобы о вас заботиться: устраивайтесь сами как знаете… Но с ними надо быть поласковее, — подумала Алиса, — а то они, чего доброго, не захотят идти туда, куда мне нужно! Вот что: буду дарить им на каждое Рождество новые ботинки.
И она стала обдумывать, как всё это устроить. «Придётся отправлять их с посыльным, — думала она. — Вот смешно будет — посылать подарки собственным ногам! И как чудно будет выглядеть адрес!
Его Высокоблагородию Правой Ноге Алисы, Коврик у Камина, близ Каминной Решётки (с любовью от Алисы).
Ох, какую чепуху я несу!»
Тут она стукнулась головой о потолок: ведь теперь в ней было больше девяти футов росту; она тотчас же схватила золотой ключик и поспешила к дверце в сад.
Бедная Алиса! Всё, что ей удалось, — это лечь на бок и одним глазком заглянуть в сад; а пролезть туда стало ещё безнадёжнее, чем прежде; она села на пол и снова заплакала.
— Как тебе не стыдно, — сказала Алиса, — такая большая девочка (тут она была совершенно права) — и так ревёшь! Сейчас же перестань, слышишь? Но она всё равно продолжала плакать и пролила целые вёдра слёз, так что вокруг неё образовалась большая лужа дюйма в четыре глубиной, растёкшаяся до середины зала.
Через некоторое время вдали послышался лёгкий топоток, и Алиса поскорее вытерла глаза, чтобы посмотреть, кто это идёт. Это возвращался Белый Кролик, роскошно одетый, с парой белых лайковых перчаток в одной лапке и большим веером в другой; он семенил, страшно торопясь, и бормотал на ходу: «Ох! Герцогиня, Герцогиня! Ох! Вот она рассвирепеет, если я заставлю её ждать!» Алиса была в таком отчаянии, что готова была просить помощи у кого угодно; поэтому, когда Кролик поравнялся с ней, она робко и тихо начала: «Простите, пожалуйста, сэр…» Кролик так и подскочил, выронил белые лайковые перчатки и веер и со всех ног кинулся прочь в темноту.
Алиса подобрала веер и перчатки и, так как в зале было очень жарко, всё время обмахивалась веером, разговаривая сама с собой: «Батюшки! Какое сегодня всё странное! А ведь вчера всё шло как обычно. Может, меня подменили ночью? Дай-ка подумать: была ли я сегодня утром, когда встала, такой же, как всегда? Кажется, я припоминаю, что чувствовала себя немножко иначе. Но если я не такая же, то возникает вопрос: кто же я тогда такая? Вот это загадка так загадка!» И она стала перебирать в уме всех знакомых девочек своего возраста, чтобы понять, не превратилась ли она в одну из них.
— Я точно не Ада, — сказала она, — у неё волосы вьются длинными локонами, а у меня совсем не вьются; и уж точно я не могу быть Мейбл, потому что я знаю всякую всячину, а она — ох! она знает так мало! И потом, она — это она, а я — это я, и… ох, как всё запутано! Проверю-ка, знаю ли я всё то, что знала раньше. Посмотрим: четырежды пять — двенадцать, четырежды шесть — тринадцать, четырежды семь… ох, батюшки! Так я никогда до двадцати не доберусь! Впрочем, таблица умножения — это ещё ничего не значит; попробуем географию. Лондон — столица Парижа, Париж — столица Рима, а Рим… нет, всё не так, это я точно знаю! Наверное, меня подменили на Мейбл! Попробую-ка прочесть «Как мило крокодил…» — И она сложила руки на коленях, будто отвечала урок, и начала читать стихи, но голос её звучал хрипло и странно, и слова получались совсем не те, что прежде:
«Как мило крокодил-малыш Свой хвостик золотит И нильской влагою, глядишь, Чешуйку всю кропит!
Как он с улыбкою глядит, Как коготки раскрыл! И рыбок в пасть к себе манит — Ах, как он с ними мил!»
— Нет, слова точно не те, — сказала бедная Алиса, и глаза её снова наполнились слезами. — Значит, я всё-таки Мейбл, и мне придётся жить в их тесном домишке, и игрушек у меня почти не будет, и — ох! сколько же уроков придётся учить! Нет уж, я решила: если я Мейбл, то останусь здесь, внизу! И пусть они сколько угодно заглядывают сюда и зовут: «Поднимайся наверх, милая!» Я только посмотрю на них снизу и скажу: «А кто я такая? Сначала скажите мне это, и если мне понравится быть этим человеком, я поднимусь, а если нет — останусь здесь, пока не стану кем-нибудь другим». Но, ох, батюшки! — воскликнула Алиса и вдруг разрыдалась. — Как бы мне хотелось, чтобы они заглянули сюда! Мне так надоело быть тут совсем одной!
Говоря это, она взглянула на свои руки и с удивлением увидела, что, пока болтала, натянула одну из маленьких белых лайковых перчаток Кролика. «Как же это у меня получилось?» — подумала она. «Наверное, я опять уменьшаюсь». Она встала и подошла к столу, чтобы измерить себя по нему, и обнаружила, что теперь в ней, насколько можно было судить, около двух футов росту и что она быстро продолжает уменьшаться; вскоре она догадалась, что всё дело в веере, который она держала в руке, и поспешно бросила его — как раз вовремя, чтобы не исчезнуть совсем.
— Ну и ну, еле спаслась! — сказала Алиса, порядком напуганная такой внезапной переменой, но очень довольная, что всё ещё существует. — А теперь — в сад! И она со всех ног побежала к маленькой дверце; но увы! дверца опять была заперта, а золотой ключик, как и прежде, лежал на стеклянном столе. «Дела всё хуже и хуже, — подумала бедная девочка, — ведь такой маленькой я ещё никогда не бывала, никогда! Это уж просто никуда не годится, вот что!»
Не успела она это произнести, как поскользнулась и — плюх! очутилась по подбородок в солёной воде. Сначала она подумала, что каким-то образом упала в море. «В таком случае я могу вернуться домой поездом», — сказала она себе. (Алиса однажды в жизни была на море и пришла к общему выводу, что куда ни поедешь на английском побережье, повсюду увидишь в море купальные кабинки на колёсах, детей, копающих песок деревянными лопатками, потом ряд пансионов, а за ними — железнодорожную станцию.) Однако вскоре она поняла, что плавает в луже слёз, которую наплакала, когда была ростом в девять футов.
— Зачем только я столько плакала! — сказала Алиса, плавая туда-сюда и пытаясь найти, где выбраться. — Теперь, наверное, мне за это и достанется: утону в собственных слезах! Вот уж будет странно, ничего не скажешь! Впрочем, сегодня всё странно.
Тут она услышала, как неподалёку в луже что-то плещется, и подплыла поближе посмотреть, что это такое; сперва она решила, что это морж или гиппопотам, но потом вспомнила, какая она теперь маленькая, и вскоре разглядела, что это всего лишь мышь, которая, как и она сама, свалилась в воду.
— Может, стоит заговорить с этой мышью? — подумала Алиса. — Здесь, внизу, всё так необыкновенно, что она, вполне возможно, умеет разговаривать; во всяком случае, попытка не пытка. И она начала: «О Мышь, не знаешь ли ты, как выбраться из этой лужи? Я очень устала плавать, о Мышь!» (Алиса решила, что именно так и следует обращаться к мыши; раньше ей, правда, не доводилось этого делать, но она помнила, что в латинской грамматике её брата было написано: «Мышь — мыши — мыши — мышь — о мышь!») Мышь посмотрела на неё довольно пытливо, и Алисе даже показалось, что она подмигнула ей одним глазком, но ничего не ответила.
— Может, она не понимает по-английски, — подумала Алиса. — Наверное, это французская мышь, которая приплыла сюда вместе с Вильгельмом Завоевателем. (Ведь при всех своих познаниях в истории Алиса не очень ясно представляла себе, как давно что случилось.) И она начала снова: «Où est ma chatte?» — это была первая фраза из её учебника французского. Мышь так и подпрыгнула над водой и, казалось, вся затряслась от страха. «Ой, простите, пожалуйста! — поспешно воскликнула Алиса, испугавшись, что обидела бедного зверька. Я совсем забыла, что вы не любите кошек».
— Не люблю кошек! — пронзительно и запальчиво закричала Мышь. — А ты бы любила кошек, если бы была на моём месте?
— Ну, может, и нет, — успокаивающе сказала Алиса. — Не сердитесь. И всё-таки жаль, что я не могу показать вам нашу кошку Дину: мне кажется, вы бы полюбили кошек, если бы только её увидели. Она такая милая и тихая, — продолжала Алиса, наполовину про себя, лениво плавая в луже, — и так славно мурлычет у камина, вылизывает лапки и умывается… и её так приятно гладить, такую мягонькую… а уж как она ловко ловит мышей… ой, простите, пожалуйста! — снова воскликнула Алиса, потому что на этот раз Мышь вся ощетинилась, и Алиса была уверена, что уж теперь-то она обиделась всерьёз. — Не будем больше о ней говорить, раз вам не хочется.
— Тоже мне «не будем»! — вскричала Мышь, дрожа до самого кончика хвоста. — Как будто я стану говорить о таких вещах! Наша семья всегда ненавидела кошек: гадкие, низкие, грубые твари! Чтоб я больше не слышала этого слова!
— Ни за что не буду! — сказала Алиса, торопясь переменить тему разговора. — А вы… вы любите… э-э… собак? Мышь не ответила, и Алиса с жаром продолжала: — Возле нашего дома живёт такая славная собачка, вот бы вам её показать! Маленький терьер с блестящими глазками и — ах! — с такой длинной кудрявой коричневой шёрсткой! Он приносит всё, что ему бросишь, и служит на задних лапках, когда просит обед, и умеет ещё много всего — я и половины не припомню, — а хозяин его, фермер, говорит, что пёс так полезен, что стоит сто фунтов! Он говорит, что тот передушил всех крыс и… ой, батюшки! — горестно воскликнула Алиса. — Кажется, я опять её обидела! Потому что Мышь уплывала от неё со всех ног, поднимая в луже настоящее волнение.
Тогда Алиса ласково позвала её: «Мышка, милая! Вернитесь, пожалуйста, мы больше не будем говорить ни о кошках, ни о собаках, раз вы их не любите!» Услышав это, Мышь повернулась и медленно поплыла обратно; мордочка у неё совсем побледнела (от гнева, подумала Алиса), и она сказала тихим дрожащим голосом: «Давайте выберемся на берег, и тогда я расскажу тебе свою историю, и ты поймёшь, почему я ненавижу кошек и собак».
И пора было уже выбираться, потому что в луже стало тесно от птиц и зверей, которые туда попадали: там были Утка и Додо, Попугайчик Лори и Орлёнок и ещё несколько удивительных созданий. Алиса поплыла впереди, и вся компания двинулась к берегу.
