Призрак приближался медленно, сурово, безмолвно. Когда он подошёл ближе, Скрудж преклонил колено, ибо сам воздух, сквозь который двигался этот Дух, казалось, наполнялся мраком и тайной.
Он был окутан глубоким чёрным одеянием, скрывавшим его голову, его лицо, его очертания, так что видна была лишь одна протянутая рука. Если бы не она, трудно было бы отличить его фигуру от ночи и отделить от окружавшей его тьмы.
Скрудж почувствовал, что Призрак высок и величав, когда тот встал рядом с ним, и что его таинственное присутствие наполняет его благоговейным страхом. Больше он ничего не знал, ибо Дух не говорил и не двигался.
— Передо мной Дух Будущего Рождества? — сказал Скрудж.
Дух не ответил, но указал рукой вперёд.
— Ты собираешься показать мне тени того, что ещё не случилось, но случится в грядущем, — продолжал Скрудж. — Так ли это, Дух?
Верхняя часть одеяния на миг собралась складками, словно Дух наклонил голову. Это был единственный ответ, который он получил.
Хотя Скрудж к этому времени изрядно привык к обществу призраков, он так боялся безмолвной фигуры, что ноги под ним задрожали, и, собравшись следовать за ней, он почувствовал, что едва может стоять. Дух на мгновение остановился, словно заметив его состояние и давая ему время прийти в себя.
Но Скруджу от этого стало только хуже. Его пронизывал смутный, неясный ужас при мысли, что из-за тёмного покрова на него пристально устремлены призрачные глаза, а он, как ни напрягал свои, не мог разглядеть ничего, кроме призрачной руки и одной огромной чёрной груды.
— Дух Будущего! — воскликнул он. — Я боюсь тебя больше, чем любого из призраков, каких я видел. Но так как я знаю, что ты хочешь сделать мне добро, и так как я надеюсь дожить до того, чтобы стать совсем другим человеком, чем был, я готов следовать за тобой и сделаю это с благодарным сердцем. Неужели ты не заговоришь со мной?
Ответа не последовало. Рука указывала прямо вперёд.
— Веди! — сказал Скрудж. — Веди! Ночь быстро убывает, а для меня, я знаю, время драгоценно. Веди меня, Дух!
Призрак двинулся прочь так же, как приблизился. Скрудж последовал за ним в тени его одеяния, которое, как ему казалось, поддерживало его и несло вперёд.
Казалось, они почти и не входили в город: скорее город сам вырос вокруг них и обступил их по собственной воле. Но вот они очутились в самом его сердце — на Бирже, среди купцов, которые сновали туда-сюда, и позвякивали монетами в карманах, и беседовали кучками, и поглядывали на часы, и задумчиво поигрывали своими большими золотыми печатками, и так далее, — как Скрудж часто видел их прежде.
Дух остановился возле небольшой кучки дельцов. Заметив, что рука указывает на них, Скрудж подошёл поближе, чтобы послушать их разговор.
— Нет, — сказал огромный толстяк с чудовищным подбородком, — я толком ничего об этом не знаю — ни так, ни эдак. Знаю только, что он умер.
— Когда же он умер? — осведомился другой.
— Вчера ночью, кажется.
— Да что же с ним приключилось? — спросил третий, доставая огромную понюшку табаку из очень большой табакерки. — Я думал, он никогда не умрёт.
— Бог его знает, — зевнув, сказал первый.
— А что он сделал со своими деньгами? — спросил краснолицый джентльмен с мясистым наростом на кончике носа, который трясся, как бородка у индюка.
— Не слыхал, — сказал человек с большим подбородком, снова зевая. — Оставил своей компании, может быть. Мне он их не оставил. Вот и всё, что я знаю.
Эта шутка была встречена общим смехом.
— Похороны, надо думать, будут очень дешёвые, — продолжал тот же говоривший, — потому что, честное слово, я не знаю никого, кто бы на них пошёл. Может, соберёмся компанией и вызовемся сами?
— Я не прочь пойти, если подадут завтрак, — заметил джентльмен с наростом на носу. — Но если уж я пойду, меня должны накормить.
Снова смех.
— Что ж, выходит, я среди вас самый бескорыстный, — сказал первый, — потому что я никогда не ношу чёрных перчаток и никогда не завтракаю. Но я готов пойти, если пойдёт кто-нибудь ещё. Как подумаю, я вовсе не уверен, что не был его самым близким другом: ведь при встрече мы всегда останавливались и перекидывались словечком. Пока, пока!
Говорившие и слушавшие разбрелись и смешались с другими кучками. Скрудж знал этих людей и взглянул на Духа, ожидая объяснения.
Призрак скользнул дальше, на улицу. Палец его указал на двух встретившихся людей. Скрудж снова прислушался, думая, что объяснение, может быть, кроется здесь.
Этих людей он тоже прекрасно знал. Это были деловые люди — очень богатые и весьма влиятельные. Он всегда старался быть у них на хорошем счету — с деловой точки зрения, разумеется; строго с деловой точки зрения.
— Как поживаете? — сказал один.
— Как поживаете? — отозвался другой.
— Ну! — сказал первый. — Нечистый-то наконец прибрал своё, а?
— Так мне говорили, — отозвался второй. — Холодно, не правда ли?
— Как и положено на Рождество. Вы ведь, полагаю, на коньках не катаетесь?
— Нет. Нет. Есть о чём подумать и помимо этого. Доброго утра!
Больше ни слова. Вот и вся их встреча, вся беседа и всё прощание.
Поначалу Скрудж был склонен удивиться, что Дух придаёт значение разговорам, по-видимому, столь пустячным; но, уверившись, что в них непременно кроется какая-то тайная цель, он принялся обдумывать, какова она могла бы быть. Едва ли можно было предположить, что они имеют хоть какое-то касательство к смерти Джейкоба, его старого компаньона, ибо то было Прошлое, а владения этого Духа — Будущее. Не мог он припомнить и никого из близко связанных с ним самим, к кому их можно было бы отнести. Но, ничуть не сомневаясь, что, к кому бы они ни относились, в них заключена некая скрытая мораль ради его собственного исправления, он решил бережно запоминать каждое услышанное слово и всё, что увидит, а в особенности — присматриваться к своей собственной тени, когда она появится. Ибо он ожидал, что поведение его будущего «я» даст ему недостающую разгадку и сделает решение всех этих загадок лёгким.
Он поискал глазами своё собственное подобие тут же, на этом самом месте; но в привычном его углу стоял другой человек, и, хотя часы показывали тот самый час, когда он обычно бывал здесь, среди толп, вливавшихся под портик, он не увидел никого, похожего на себя. Впрочем, это его не слишком удивило: он ведь уже раздумывал о том, чтобы переменить свою жизнь, и полагал — и надеялся, — что видит в этом исполнение своих новорождённых решений.
Безмолвный и тёмный, подле него стоял Призрак с протянутой рукой. Когда он очнулся от своих задумчивых поисков, ему почудилось по повороту руки и по тому, как она была обращена к нему, что Незримые Очи пристально смотрят на него. Его пробрала дрожь, и ему стало очень холодно.
Они покинули оживлённое место и направились в глухую часть города, куда Скрудж никогда прежде не заглядывал, хотя знал, где она находится, и знал её дурную славу. Улицы там были грязные и узкие; лавки и дома — убогие; люди — полуголые, пьяные, расхристанные, безобразные. Переулки и подворотни, точно сточные ямы, извергали на беспорядочно петляющие улицы всю свою мерзость — вонь, грязь и жизнь; и весь квартал смердел преступлением, нечистотами и нищетой.
В самой глубине этого притона дурной славы стояла низкая, нависшая над улицей лавчонка под покатым навесом, где скупали железо, старое тряпьё, бутылки, кости и сальные потроха. На полу внутри громоздились кучи ржавых ключей, гвоздей, цепей, петель, напильников, весов, гирь и всякого железного лома. Тайны, в которые мало кто захотел бы вглядываться, зарождались и прятались здесь в горах непотребного тряпья, в грудах прогорклого сала и в склепах из костей. Среди товара, которым он торговал, у печурки на древесном угле, сложенной из старых кирпичей, сидел седой мошенник лет под семьдесят; от холодного воздуха снаружи он отгородился затхлой занавеской из всевозможных лохмотьев, развешанных на верёвке, и курил трубку, наслаждаясь всей роскошью безмятежного уединения.
Скрудж и Призрак предстали перед этим человеком как раз в ту минуту, когда в лавку прокралась женщина с тяжёлым узлом. Но едва она вошла, как вошла и другая женщина, нагруженная точно так же; а следом за ней — мужчина в выцветшем чёрном платье, который удивился, увидев их, ничуть не меньше, чем они сами, узнав друг друга. После недолгого остолбенения, к которому присоединился и старик с трубкой, все трое разразились хохотом.
— Уж поденщица-то всегда поспеет первой! — воскликнула та, что вошла первой. — Уж прачка-то поспеет второй, а человек от гробовщика — третьим. Гляди-ка, старый Джо, вот так случай! Надо же, все трое сошлись тут, ненароком!
— Лучшего места для встречи вам было не найти, — сказал старый Джо, вынимая трубку изо рта. — Пожалуйте в гостиную. Вы-то в ней давно свой человек, сами знаете; да и эти двое не чужие. Погодите, только дверь в лавку закрою. Ах! Как скрипит! Думаю, во всей лавке не сыщется железки ржавее, чем её собственные петли; и уж точно нет здесь костей старее моих. Ха-ха! Все мы под стать своему ремеслу, подобрались один к одному. Пожалуйте в гостиную. Пожалуйте в гостиную.
Гостиной служило пространство за занавеской из тряпья. Старик сгрёб угли в кучку старым прутом от лестничного ковра, поправил черенком трубки свою коптящую лампу (ибо стояла ночь) и снова сунул трубку в рот.
Тем временем женщина, которая уже говорила, бросила свой узел на пол и развязно уселась на табурет, скрестив локти на коленях и с дерзким вызовом поглядывая на двух других.
— Ну и что с того! Что с того, миссис Дилбер? — сказала женщина. — Всякий человек вправе позаботиться о себе. Он-то всегда о себе заботился.
— Что верно, то верно! — сказала прачка. — Уж никто больше его.
— Так чего же ты стоишь и таращишься, будто боишься, голубушка? Кто узнает-то? Не станем же мы, надо думать, искать друг у друга прорехи на кафтане?
— Нет уж, конечно! — разом сказали миссис Дилбер и мужчина. — Надеемся, что нет.
— Ну и ладно! — воскликнула женщина. — Вот и довольно. Кому хуже оттого, что пропало несколько таких вот вещиц? Уж не покойнику, полагаю.
— Нет уж, конечно, — со смехом сказала миссис Дилбер.
— Коли ему хотелось сберечь их и после смерти, старому скупердяю, — продолжала женщина, — чего ж он при жизни-то не был как люди? Был бы — так нашёлся бы кто-нибудь, чтоб за ним присмотреть, когда его Смерть прибрала, а не лежал бы он там, испуская последний дух, один-одинёшенек.
— Вернее слова и не сказано, — сказала миссис Дилбер. — Это его покарало.
— Хотела бы я, чтоб кара была потяжелее, — отвечала женщина, — и уж будьте уверены, так бы оно и было, попадись мне под руку ещё хоть что-нибудь. Развяжи-ка этот узел, старый Джо, да скажи, сколько он стоит. Говори прямо. Я не боюсь быть первой и не боюсь, что они увидят. Мы ведь, думаю, и так прекрасно знаем, что каждый из нас поживился, ещё прежде чем мы здесь встретились. Греха в том нет. Развязывай узел, Джо.
Но учтивость её друзей не могла этого допустить; и мужчина в выцветшем чёрном, первым пойдя на приступ, выложил свою добычу. Была она невелика. Печатка-другая, пенал для карандаша, пара запонок да недорогая брошка — вот и всё. Старый Джо по очереди осмотрел и оценил каждую вещь, записывая мелом на стене суммы, которые соглашался за неё дать, а убедившись, что больше ничего не будет, сложил их в итог.
— Вот твой счёт, — сказал Джо, — и больше я не дам ни шестипенсовика, хоть живьём меня свари за это. Кто следующий?
Следующей была миссис Дилбер. Простыни и полотенца, кое-какая одежонка, две старомодные серебряные чайные ложечки, щипцы для сахара и несколько пар башмаков. Её счёт был записан на стене тем же манером.
— Дамам я всегда переплачиваю. Слабость у меня такая, через неё и разоряюсь, — сказал старый Джо. — Вот твой счёт. Попросишь ещё хоть пенни да начнёшь торговаться — я раскаюсь в своей щедрости и скину полкроны.
— А теперь развяжи мой узел, Джо, — сказала первая женщина.
Чтобы удобнее было его развязывать, Джо опустился на колени и, распутав великое множество узлов, вытащил большой и тяжёлый свёрток какой-то тёмной материи.
— Это ещё что такое? — сказал Джо. — Полог от кровати!
— Ага! — отвечала женщина, смеясь и подавшись вперёд на скрещённых руках. — Полог от кровати!
— Уж не хочешь ли ты сказать, что сняла его вместе с кольцами, пока он там лежал? — сказал Джо.
— Именно что хочу, — отвечала женщина. — А почему бы и нет?
— Ты родилась, чтобы нажить состояние, — сказал Джо, — и уж точно его наживёшь.
— Уж я-то, обещаю тебе, Джо, не стану придерживать руку, коли можно что-нибудь в неё заполучить, стоит только протянуть, — да ещё ради такого человека, каким был Он, — хладнокровно отвечала женщина. — Смотри не капни маслом на одеяла.
— Его одеяла? — спросил Джо.
— А то чьи же, по-твоему? — отвечала женщина. — Небось без них он не простудится.
— Надеюсь, он помер не от чего-нибудь заразного? А? — сказал старый Джо, бросив работу и подняв глаза.
— Этого не бойся, — отвечала женщина. — Не так уж я любила его общество, чтобы торчать подле него ради этаких вещей, будь оно так. Ага! можешь разглядывать эту рубашку, пока глаза не заболят, а не найдёшь на ней ни дырочки, ни потёртого местечка. Лучшая, какая у него была, и притом отличная. Если б не я, её бы загубили.
— Это как же загубили? — спросил старый Джо.
— Да надели бы на него, чтоб в ней хоронить, вот как, — со смехом отвечала женщина. — Нашёлся такой дурень, надел, да я её опять сняла. Коли для такого дела ситец не годится, так он ни на что не годится. Покойнику он ничуть не хуже к лицу. Безобразнее, чем в той рубашке, он всё равно не будет.
Скрудж слушал этот разговор с ужасом. Когда они сидели, сгрудившись вокруг своей добычи, в скудном свете стариковой лампы, он смотрел на них с омерзением и гадливостью, которые едва ли были бы сильнее, будь это непотребные демоны, торгующие самим трупом.
— Ха-ха! — засмеялась всё та же женщина, когда старый Джо, достав фланелевый мешочек с деньгами, отсчитал каждому его долю прямо на полу. — Вот чем всё и кончилось, видите! При жизни он всех от себя отпугивал, чтобы после смерти нам была пожива! Ха-ха-ха!
— Дух! — сказал Скрудж, содрогаясь с головы до ног. — Я вижу, вижу. Участь этого несчастного могла бы стать моей. К тому теперь и клонится моя жизнь. Милосердное Небо, что это?!
Он в ужасе отпрянул, ибо сцена переменилась, и теперь он почти касался кровати — голой кровати без полога, — на которой под рваной простынёй лежало нечто покрытое, что, хоть и было немо, возвещало о себе страшным языком.
В комнате было очень темно, слишком темно, чтобы что-нибудь толком разглядеть, хотя Скрудж, повинуясь тайному побуждению и желая знать, что это за комната, огляделся вокруг. Бледный свет, поднимавшийся снаружи, падал прямо на кровать; и на ней, обобранное и покинутое, никем не стерегомое, никем не оплаканное, никому не нужное, лежало тело этого человека.
Скрудж взглянул на Призрака. Его твёрдая рука указывала на голову. Покров был накинут так небрежно, что стоило лишь чуть приподнять его, лишь пошевелить пальцем, — и лицо открылось бы. Скрудж думал об этом, чувствовал, как легко было бы это сделать, и жаждал сделать это; но у него было не больше сил откинуть покров, чем прогнать призрак, стоявший с ним рядом.
О холодная, холодная, окоченелая, страшная Смерть, воздвигни здесь свой алтарь и укрась его всеми ужасами, какие тебе подвластны, ибо здесь твоё царство! Но с любимой, почитаемой и чтимой головы ты не обратишь ни единого волоска к своим страшным целям и ни одной черты не сделаешь отвратительной. Не в том дело, что рука тяжела и упадёт, если её отпустить; не в том, что сердце и пульс замерли; а в том, что рука БЫЛА открытой, щедрой и верной, сердце — отважным, тёплым и нежным, а пульс — пульсом человека. Рази же, Тень, рази! И узри, как из раны прорастают его добрые дела, чтобы засеять мир жизнью бессмертной!
Ни один голос не произносил этих слов над ухом Скруджа, и всё же он слышал их, глядя на кровать. Он думал: если бы этого человека можно было сейчас поднять, о чём были бы его первые мысли? О скупости, о жестокой торговле, о хищных заботах? Поистине, богатый конец они ему принесли!
Он лежал в тёмном пустом доме, и не было ни мужчины, ни женщины, ни ребёнка, которые сказали бы: он был добр ко мне в том-то и в том-то, и в память об одном его добром слове я буду добр к нему. Кошка скреблась в дверь, а под каменной плитой у очага слышно было, как грызут крысы. Чего они искали в комнате смерти и отчего были так беспокойны и взбудоражены, Скрудж не смел и подумать.
— Дух! — сказал он. — Это страшное место. Покинув его, я не покину его урока, поверь мне. Уйдём!
А Призрак всё так же недвижным пальцем указывал на голову.
— Я понимаю тебя, — отвечал Скрудж, — и сделал бы это, если бы мог. Но у меня нет сил, Дух. У меня нет сил.
И снова ему показалось, что Призрак смотрит на него.
— Если есть в городе хоть один человек, которого смерть этого человека взволновала, — в полном отчаянии сказал Скрудж, — покажи мне его, Дух, умоляю тебя!
Призрак на миг раскинул перед ним свой тёмный покров, словно крыло, а когда отвёл его, открылась комната, залитая дневным светом, а в ней — мать и её дети.
Она кого-то ждала, и ждала с тревожным нетерпением: она ходила взад и вперёд по комнате, вздрагивала от каждого звука, выглядывала в окно, посматривала на часы, пыталась — но тщетно — взяться за шитьё и едва могла выносить голоса играющих детей.
Наконец раздался долгожданный стук. Она поспешила к двери и встретила мужа — человека, чьё лицо, хоть он был и молод, казалось измученным заботами и подавленным. Теперь на нём было странное выражение — какая-то сдержанная радость, которой он стыдился и которую силился подавить.
Он сел за обед, который берегли для него у огня; и когда она едва слышно спросила, какие новости (а спросила она не раньше, чем после долгого молчания), он, казалось, растерялся, не зная, как ответить.
— Хорошие, — сказала она, — или дурные? — Так она хотела ему помочь.
— Дурные, — ответил он.
— Мы совсем разорены?
— Нет. Надежда ещё есть, Кэролайн.
— Если он смягчится, — сказала она в изумлении, — то есть! Если уж такое чудо случилось, то ничто не безнадёжно.
— Смягчаться ему уже поздно, — сказал её муж. — Он умер.
Это было кроткое и терпеливое создание, если лицо её говорило правду; но в душе она возблагодарила судьбу, услышав это, и сказала об этом вслух, сложив руки. В следующий же миг она взмолилась о прощении и пожалела о своих словах; но первым было то, что подсказало ей сердце.
— То, что сказала мне та полупьяная женщина, о которой я тебе вчера вечером рассказывал, когда я пытался повидать его и выпросить неделю отсрочки, — а я-то думал, это просто отговорка, чтобы от меня отделаться, — оказалось чистой правдой. Он тогда был не просто тяжело болен, а умирал.
— Кому же теперь перейдёт наш долг?
— Не знаю. Но к тому времени у нас уже будут деньги; а если бы и не были, то надо уж очень не повезти, чтобы его преемник оказался таким же безжалостным заимодавцем. Нынче ночью мы можем спать с лёгким сердцем, Кэролайн!
Да. Как бы они ни пытались это смягчить, на сердце у них стало легче. Лица детей, притихших и столпившихся вокруг, чтобы послушать то, чего они так мало понимали, просветлели; и в доме стало счастливее оттого, что этот человек умер! Единственное чувство, вызванное этим событием, какое Призрак мог ему показать, было чувство радости.
— Покажи мне хоть какую-то нежность, связанную со смертью, — сказал Скрудж, — иначе та тёмная комната, Дух, которую мы только что покинули, будет вечно стоять у меня перед глазами.
Призрак повёл его по нескольким улицам, знакомым его ногам; и, пока они шли, Скрудж поглядывал то туда, то сюда, ища себя, но нигде его не было видно. Они вошли в дом бедного Боба Крэтчита — в то самое жилище, где он уже побывал прежде, — и застали мать и детей сидящими вокруг огня.
Тихо. Очень тихо. Шумные маленькие Крэтчиты сидели в углу неподвижно, как статуи, и смотрели снизу вверх на Питера, перед которым лежала книга. Мать и дочери были заняты шитьём. Но до чего же тихо было вокруг!
— «И, взяв дитя, поставил его посреди них».
Где Скрудж слышал эти слова? Они ему не приснились. Должно быть, мальчик прочёл их вслух, когда он и Дух переступали порог. Отчего же он не читал дальше?
Мать положила работу на стол и поднесла руку к лицу.
— От этого цвета у меня болят глаза, — сказала она.
Цвет? Ах, бедный Малютка Тим!
— Вот им уже и лучше, — сказала жена Крэтчита. — При свечах они устают; а показать отцу, когда он придёт домой, усталые глаза я ни за что на свете не хотела бы. Ему, должно быть, уже пора.
— Пора бы уж и давно, — ответил Питер, закрывая книгу. — Только мне кажется, мама, что в последние вечера он ходит немножко медленнее, чем прежде.
Снова стало очень тихо. Наконец она сказала — ровным, бодрым голосом, который дрогнул лишь однажды:
— Я видела, как он ходил с… я видела, как он ходил с Малюткой Тимом на плече, и очень даже быстро.
— И я видел, — воскликнул Питер. — Много раз.
— И я видела! — воскликнула ещё одна. Видели все.
— Но нести его было совсем легко, — продолжала она, не отрываясь от работы, — а отец так его любил, что это было ему вовсе не в тягость, вовсе не в тягость. А вот и ваш отец у двери!
Она поспешила ему навстречу; и маленький Боб в своём шарфе — а он в нём нуждался, бедняга, — вошёл в комнату. Чай уже ждал его на полочке у очага, и все наперебой старались за ним поухаживать. Потом двое младших Крэтчитов взобрались к нему на колени, и каждый прижался щёчкой к его лицу, словно говоря: «Не надо, папа. Не горюй!»
Боб был с ними очень весел и ласково говорил со всеми домашними. Он взглянул на работу на столе и похвалил миссис Крэтчит и девочек за усердие и проворство. Они управятся задолго до воскресенья, сказал он.
— До воскресенья! Так ты сегодня ходил туда, Роберт? — спросила жена.
— Да, дорогая, — отвечал Боб. — Жаль, что ты не могла пойти. Тебе было бы отрадно увидеть, какое там зелёное место. Но ты ещё часто будешь его видеть. Я обещал ему, что буду приходить туда по воскресеньям. Мой маленький, маленький мальчик! — воскликнул Боб. — Мой маленький мальчик!
Он вдруг не выдержал. Он ничего не мог с собой поделать. Если бы мог, то, пожалуй, они с сыном были бы дальше друг от друга, чем теперь.
Он вышел из комнаты и поднялся наверх, в комнату, где было весело освещено и всё украшено по-рождественски. Там у самой постели ребёнка стоял стул, и видно было, что кто-то недавно здесь сидел. Бедный Боб сел на этот стул и, немного подумав и успокоившись, поцеловал маленькое личико. Он примирился с тем, что случилось, и сошёл вниз совсем умиротворённым.
Они сели поближе к огню и разговорились; девочки и мать всё ещё работали. Боб рассказал им о необыкновенной доброте племянника мистера Скруджа, которого он видел едва ли больше одного раза и который, встретив его в тот день на улице и заметив, что вид у него немного… «ну, самую малость приунывший, понимаете», — сказал Боб, — спросил, что его так огорчило. «А я на это, — сказал Боб, — ведь он самый приветливый джентльмен, какого вы только слыхали, — я ему всё и рассказал. „Сердечно сожалею, мистер Крэтчит, — сказал он, — и сердечно сочувствую вашей доброй жене“. Кстати, откуда он это узнал, ума не приложу».
— Что узнал, дорогой?
— Да что ты добрая жена, — отвечал Боб.
— Это все знают! — сказал Питер.
— Очень верно замечено, сынок! — воскликнул Боб. — Надеюсь, что знают. «Сердечно сочувствую, — сказал он, — вашей доброй жене. Если я смогу хоть чем-нибудь быть вам полезен, — сказал он и дал мне свою карточку, — вот где я живу. Прошу, приходите ко мне». И знаете, — воскликнул Боб, — дело даже не в том, что он мог бы для нас сделать, а в его доброй манере, — вот что было по-настоящему чудесно. Право, казалось, будто он знал нашего Малютку Тима и горюет вместе с нами.
— Я уверена, что он добрая душа! — сказала миссис Крэтчит.
— Ты была бы в этом ещё увереннее, дорогая, — отвечал Боб, — если бы увидела его и поговорила с ним. Я ничуть не удивлюсь — помяните моё слово! — если он устроит Питера на место получше.
— Слышишь, Питер? — сказала миссис Крэтчит.
— А потом, — воскликнула одна из девочек, — Питер заведёт себе невесту и начнёт жить своим домом.
— Да ну тебя! — огрызнулся Питер, ухмыляясь.
— Очень даже может быть, — сказал Боб, — в один прекрасный день; хотя для этого времени ещё предостаточно, дорогая. Но как бы и когда бы мы ни расстались друг с другом, я уверен, никто из нас не забудет бедного Малютку Тима — правда ведь? — и этой первой разлуки, что случилась среди нас?
— Никогда, папа! — воскликнули все.
— И я знаю, — сказал Боб, — я знаю, мои дорогие, что, вспоминая, каким терпеливым и каким кротким он был, хоть и был совсем маленьким, маленьким ребёнком, мы не станем легко ссориться между собой и тем самым забывать бедного Малютку Тима.
— Нет, никогда, папа! — снова воскликнули все.
— Я очень счастлив, — сказал маленький Боб, — я очень счастлив!
Миссис Крэтчит поцеловала его, дочери поцеловали его, двое младших Крэтчитов поцеловали его, а Питер пожал ему руку. Дух Малютки Тима, твоя детская сущность была от Бога!
— Призрак, — сказал Скрудж, — что-то подсказывает мне, что час нашего расставания близок. Я знаю это, но не знаю откуда. Скажи мне, кто был тот человек, которого мы видели мёртвым?
Дух Будущего Рождества перенёс его, как и прежде, — хотя, как ему показалось, в иное время: в самом деле, в этих последних видениях, казалось, не было никакого порядка, кроме того, что все они принадлежали Будущему, — туда, где собирались деловые люди, но самого его не показал. Более того, Дух ни на что не задерживался, а шёл прямо вперёд, словно стремясь к той цели, которой Скрудж только что пожелал, пока Скрудж не взмолился, чтобы он помедлил хоть минуту.
— Этот двор, — сказал Скрудж, — по которому мы сейчас спешим, — то место, где я тружусь, и тружусь уже долгое время. Я вижу дом. Дай мне взглянуть, каким я буду в грядущие дни!
Дух остановился; рука указывала в другую сторону.
— Дом вон там, — воскликнул Скрудж. — Отчего ты указываешь в сторону?
Неумолимый палец не дрогнул.
Скрудж поспешил к окну своей конторы и заглянул внутрь. Это всё ещё была контора, но не его. Мебель была не та, и в кресле сидел не он. Призрак указывал, как и прежде.
Скрудж снова присоединился к нему и, недоумевая, куда и почему он сам подевался, сопровождал Призрака, пока они не дошли до железных ворот. Прежде чем войти, он остановился и огляделся.
Кладбище. Так вот где, стало быть, лежит под землёй тот несчастный, чьё имя ему предстояло теперь узнать. Достойное место. Стиснутое домами; заросшее травой и сорняками — порослью, рождённой смертью, а не жизнью; забитое бесчисленными погребениями; разжиревшее от пресыщенного аппетита. Достойное место!
Дух стоял среди могил и указывал вниз, на Одну из них. Скрудж, дрожа, шагнул к ней. Призрак был в точности таким же, как прежде, но Скруджу со страхом почудилось, что он видит новый смысл в его торжественном облике.
— Прежде чем я подойду ближе к этому камню, на который ты указываешь, — сказал Скрудж, — ответь мне на один вопрос. Тени ли это того, что Будет, или лишь тени того, что Может быть?
А Призрак всё указывал вниз, на могилу, у которой стоял.
— Пути людей предвещают известные концы, к которым непременно приведут, если люди не свернут с них, — сказал Скрудж. — Но если сойти с этих путей, то и концы изменятся. Скажи, что так и с тем, что ты мне показываешь!
Дух был недвижим, как всегда.
Скрудж пополз к нему, дрожа на каждом шагу, и, следуя за пальцем, прочёл на камне заброшенной могилы своё собственное имя: ЭБЕНЕЗЕР СКРУДЖ.
— Так это я тот человек, что лежал на кровати? — воскликнул он, упав на колени.
Палец указал с могилы на него и снова на могилу.
— Нет, Дух! О нет, нет!
Палец оставался на месте.
— Дух! — воскликнул он, крепко вцепившись в его одеяние. — Выслушай меня! Я уже не тот человек, каким был. Я не буду тем человеком, каким стал бы, если бы не это общение. Зачем ты показываешь мне это, если для меня нет никакой надежды?!
Впервые рука, казалось, дрогнула.
— Добрый Дух, — продолжал он, падая перед ним наземь, — твоя природа заступается за меня и жалеет меня. Уверь меня, что я ещё могу изменить эти тени, которые ты мне показал, переменив свою жизнь!
Добрая рука задрожала.
— Я буду чтить Рождество в сердце своём и стараться хранить его круглый год. Я буду жить в Прошлом, Настоящем и Будущем. Духи всех Трёх будут бороться во мне. Я не отвергну уроков, которые они преподают. О, скажи мне, что я могу стереть надпись с этого камня!
В смертной муке он схватил призрачную руку. Она пыталась высвободиться, но мольба придала ему силы, и он удержал её. Дух, ещё более сильный, оттолкнул его.
Воздев руки в последней мольбе о том, чтобы участь его была изменена, он увидел, что капюшон и одеяние Призрака переменились. Они сжались, опали и съёжились, превратившись в столбик кровати.