ДА! И столбик этот был его собственный. Кровать была его собственная, комната была его собственная. А лучше и радостнее всего — Время, лежавшее перед ним, было его собственным, и он мог успеть всё исправить!
— Я буду жить в Прошлом, Настоящем и Будущем! — повторил Скрудж, выкарабкиваясь из постели. — Духи всех Трёх будут бороться во мне. О Джейкоб Марли! Да будут благословенны за это Небеса и святое Рождество! Я говорю это на коленях, старина Джейкоб, на коленях!
Он был так взволнован и так пылал добрыми намерениями, что сорвавшийся голос едва повиновался ему. Он отчаянно рыдал, борясь с Духом, и лицо его было мокро от слёз.
— Они не сорваны, — воскликнул Скрудж, обнимая одну из занавесей полога, — они не сорваны, и кольца все на месте. Они здесь — я здесь — тени того, что могло бы случиться, ещё можно рассеять. Они рассеются. Я знаю, что рассеются!
Всё это время руки его возились с одеждой: он выворачивал её наизнанку, надевал задом наперёд, рвал, терял и втягивал во всевозможные сумасбродства.
— Не знаю, что мне делать! — вскричал Скрудж, смеясь и плача разом и превращаясь, запутавшись в чулках, в настоящего Лаокоона. — Я лёгок, как пёрышко, счастлив, как ангел, весел, как школьник. Голова у меня кружится, как у пьяного. Весёлого Рождества всем! Счастливого Нового года всему миру! Эй, там! Ура! Эге-гей!
Он вприпрыжку перебрался в гостиную и теперь стоял там, совершенно запыхавшись.
— Вот кастрюлька, в которой была овсянка! — вскричал Скрудж, снова сорвавшись с места и обходя камин кругом. — Вот дверь, через которую вошёл Призрак Джейкоба Марли! Вот угол, где сидел Дух Нынешнего Рождества! Вот окно, в котором я видел скитающихся Духов! Всё на месте, всё правда, всё это было. Ха-ха-ха!
Право же, для человека, который столько лет не упражнялся в этом, то был великолепный смех, преславный смех. Родоначальник длинной-предлинной вереницы блистательных смехов!
— Не знаю, какое сегодня число! — сказал Скрудж. — Не знаю, сколько времени я пробыл среди Духов. Ничего не знаю. Я совсем как младенец. Ну и пусть. Мне всё равно. Лучше уж быть младенцем. Эй! Ура! Эй, там!
Его восторги прервал колокольный звон: церкви вызванивали такие задорные переливы, каких он отроду не слыхал. Бам, бом, молот; динь, дон, звон. Звон, дон, динь; молот, бом, бам! О, чудесно, чудесно!
Подбежав к окну, он распахнул его и высунул голову. Ни тумана, ни мглы; ясно, светло, весело, бодро, холодно; холод, что насвистывает крови плясовую; золотой солнечный свет; небесная синева; свежий сладкий воздух; весёлые колокола. О, чудесно! Чудесно!
— Какой сегодня день? — крикнул Скрудж вниз мальчику в праздничном платье, который, верно, забрёл сюда поглазеть по сторонам.
— ЧЕГО? — отозвался мальчик, изумившись изо всех сил.
— Какой сегодня день, мой славный малый? — спросил Скрудж.
— Сегодня? — ответил мальчик. — Да ведь РОЖДЕСТВО.
— Сегодня Рождество! — сказал себе Скрудж. — Я его не пропустил. Духи всё проделали за одну ночь. Они могут делать всё, что им вздумается. Конечно, могут. Конечно, могут. Эй, мой славный малый!
— Эй! — откликнулся мальчик.
— Знаешь лавку торговца птицей, через улицу отсюда, на углу? — осведомился Скрудж.
— Ещё бы не знать, — ответил паренёк.
— Смышлёный мальчик! — сказал Скрудж. — Замечательный мальчик! Не знаешь, продали уже призовую индейку, что там висела? — Не маленькую призовую индейку, а большую?
— Это которая с меня ростом? — отозвался мальчик.
— Что за восхитительный мальчик! — сказал Скрудж. — Говорить с ним — одно удовольствие. Да, мой молодчик!
— Она и сейчас там висит, — ответил мальчик.
— Висит? — сказал Скрудж. — Ступай и купи её.
— Рассказывайте! — воскликнул мальчик.
— Нет-нет, — сказал Скрудж, — я не шучу. Ступай купи её и скажи, чтобы её принесли сюда, а я скажу, куда её доставить. Вернись с посыльным, и я дам тебе шиллинг. Вернись с ним меньше чем через пять минут, и я дам тебе полкроны!
Мальчишка умчался, как пуля. Твёрдая рука нужна была бы стрелку, чтобы спустить курок хоть вполовину так быстро.
— Пошлю её Бобу Крэтчиту! — прошептал Скрудж, потирая руки и покатываясь со смеху. — Он и не узнает, кто прислал. Она вдвое больше Малютки Тима. Сам Джо Миллер не отпускал такой шутки, какой будет эта индейка для Боба!
Рука, которой он писал адрес, была не слишком тверда, но так или иначе он его написал и спустился вниз отворить входную дверь, чтобы встретить посыльного из птичьей лавки. Пока он стоял там в ожидании, ему бросился в глаза дверной молоток.
— Я буду любить его, пока жив! — вскричал Скрудж, поглаживая молоток рукой. — А ведь прежде я на него почти и не смотрел. Какое честное у него выражение лица! Чудесный молоток! — А вот и индейка! Эй! Ура! Здравствуйте! Весёлого Рождества!
Вот это была индейка! Ни за что бы ей не устоять на ногах, этой птице. Она переломила бы их в минуту, как палочки сургуча.
— Да ведь её невозможно донести до Кэмден-тауна, — сказал Скрудж. — Придётся взять кэб.
Смешок, с которым он это сказал, и смешок, с которым он заплатил за индейку, и смешок, с которым он заплатил за кэб, и смешок, с которым он вознаградил мальчика, могли быть превзойдены лишь тем смешком, с которым он, запыхавшись, снова опустился в кресло и смеялся, пока не прослезился.
Бриться было нелегко, потому что рука у него всё ещё сильно дрожала, а бритьё требует внимания, даже если вы при этом не пляшете. Но если бы он отхватил себе кончик носа, то налепил бы на него кусочек пластыря и остался бы вполне доволен.
Он оделся «во всё самое лучшее» и наконец вышел на улицу. Люди к этому времени уже толпами высыпали из домов, как он видел это с Духом Нынешнего Рождества; и, шагая с руками за спиной, Скрудж оглядывал каждого с восхищённой улыбкой. Словом, вид у него был до того неотразимо приятный, что трое или четверо добродушных малых сказали ему: «Доброе утро, сэр! Весёлого вам Рождества!» И Скрудж частенько говорил потом, что из всех радостных звуков, какие ему доводилось слышать, эти были для его ушей самыми радостными.
Не успел он отойти далеко, как увидел идущего ему навстречу дородного джентльмена, который накануне заходил к нему в контору и спросил: «„Скрудж и Марли“, если не ошибаюсь?» У него защемило сердце при мысли о том, как посмотрит на него этот старый джентльмен при встрече; но он знал, какой путь лежит прямо перед ним, и вступил на него.
— Дорогой сэр, — сказал Скрудж, ускоряя шаг и беря старого джентльмена за обе руки. — Как поживаете? Надеюсь, вчера вам сопутствовал успех. Это было очень любезно с вашей стороны. Весёлого вам Рождества, сэр!
— Мистер Скрудж?
— Да, — сказал Скрудж. — Таково моё имя, и боюсь, оно вам не слишком приятно. Позвольте мне попросить у вас прощения. И не будете ли вы так добры… — тут Скрудж что-то шепнул ему на ухо.
— Господи помилуй! — вскричал джентльмен, словно у него перехватило дух. — Дорогой мистер Скрудж, вы это серьёзно?
— Если позволите, — сказал Скрудж. — Ни фартингом меньше. Сюда входит немало старых недоимок, уверяю вас. Окажете мне эту услугу?
— Дорогой сэр, — сказал тот, пожимая ему руку. — Я не знаю, что и сказать на такую щед…
— Ничего не говорите, прошу вас, — возразил Скрудж. — Приходите ко мне. Придёте ко мне?
— Приду! — вскричал старый джентльмен. И было ясно, что он и вправду намерен прийти.
— Спасибо, — сказал Скрудж. — Весьма вам обязан. Благодарю вас пятьдесят раз. Благослови вас Бог!
Он сходил в церковь, и побродил по улицам, и смотрел, как снуют туда-сюда люди, и гладил детей по голове, и расспрашивал нищих, и заглядывал вниз, в кухни домов, и вверх, в окна, и обнаружил, что всё может доставить ему удовольствие. Ему и не снилось, что какая-то прогулка — что вообще хоть что-нибудь — может дать ему столько счастья. После полудня он направил стопы к дому племянника.
Он раз двенадцать прошёл мимо двери, прежде чем набрался храбрости подняться на крыльцо и постучать. Но наконец он решился и постучал:
— Хозяин дома, милая? — спросил Скрудж у служанки. Славная девушка! Очень.
— Дома, сэр.
— А где он, голубушка? — спросил Скрудж.
— В столовой, сэр, вместе с хозяйкой. Я провожу вас наверх, если угодно.
— Спасибо. Он меня знает, — сказал Скрудж, уже взявшись за ручку двери столовой. — Я войду сюда, милая.
Он тихонько повернул её и бочком просунул лицо в дверь. Хозяева разглядывали стол (накрытый с большой пышностью), ибо молодые хозяева всегда тревожатся на этот счёт и любят убедиться, что всё в порядке.
— Фред! — сказал Скрудж.
Батюшки светы, как вздрогнула жена его племянника! Скрудж на минуту позабыл, что она сидит в уголке, поставив ноги на скамеечку, иначе ни за что на свете так бы не поступил.
— Батюшки мои! — вскричал Фред. — Кто это?
— Это я. Твой дядя Скрудж. Я пришёл к обеду. Впустишь меня, Фред?
Впустит ли он его! Счастье ещё, что он не оторвал ему руку. Через пять минут Скрудж чувствовал себя как дома. Сердечнее и быть не могло. Племянница выглядела точно так же. И Топпер, когда пришёл. И пухленькая сестрица, когда пришла. И все, когда пришли. Чудесный вечер, чудесные игры, чудесное единодушие, чу-дес-но-е счастье!
Но на следующее утро он пришёл в контору рано. О, он пришёл туда рано! Только бы оказаться там первым и поймать Боба Крэтчита на опоздании! Вот на что он настроился всей душой.
И ему это удалось; да, удалось! Часы пробили девять. Боба нет. Четверть десятого. Боба нет. Он опоздал на целых восемнадцать с половиной минут. Скрудж сидел, распахнув свою дверь настежь, чтобы видеть, как тот войдёт в Каморку.
Шляпу он снял ещё до того, как открыл дверь; и шарф тоже. В мгновение ока он очутился на своём табурете и застрочил пером, словно пытаясь догнать девять часов.
— Эй! — проворчал Скрудж своим прежним голосом, насколько сумел его изобразить. — Что это значит — являться сюда в такой час?
— Простите, пожалуйста, сэр, — сказал Боб. — Я опоздал.
— Опоздали? — повторил Скрудж. — Да. Пожалуй, опоздали. Пожалуйте-ка сюда, сэр, будьте любезны.
— Это ведь только раз в году, сэр, — взмолился Боб, появляясь из Каморки. — Больше не повторится. Я вчера немного повеселился, сэр.
— Так вот что я вам скажу, друг мой, — сказал Скрудж, — я больше не намерен этого терпеть. А потому, — продолжал он, соскакивая с табурета и так ткнув Боба в жилет, что тот отлетел назад в Каморку, — а потому я намерен прибавить вам жалованья!
Боб задрожал и придвинулся поближе к линейке. У него мелькнула мысль сбить Скруджа с ног этой линейкой, скрутить его и позвать людей со двора на помощь — и за смирительной рубашкой.
— Весёлого Рождества, Боб! — сказал Скрудж с такой искренностью, что ошибиться было невозможно, и хлопнул его по спине. — Рождества повеселее, Боб, славный мой малый, чем те, что я устраивал вам столько лет! Я прибавлю вам жалованья и постараюсь помочь вашей бьющейся из сил семье, и мы обсудим ваши дела сегодня же днём за рождественской чашей дымящегося пунша, Боб! Разведите огонь пожарче да купите ещё одно ведёрко для угля, прежде чем поставите ещё хоть одну точку над i, Боб Крэтчит!
Скрудж сделал больше, чем обещал. Он исполнил всё и бесконечно больше; а Малютке Тиму, который НЕ умер, он стал вторым отцом. Он стал таким добрым другом, таким добрым хозяином и таким добрым человеком, каких только знал добрый старый город, или любой другой добрый старый город, городок или местечко в добром старом мире. Иные смеялись, видя в нём такую перемену, но он позволял им смеяться и мало обращал на них внимания; ибо он был достаточно мудр, чтобы знать: ничто доброе никогда не случалось на этом свете без того, чтобы иные люди поначалу вдоволь над ним не посмеялись; и, зная, что такие люди всё равно останутся слепы, он считал, что пусть уж лучше они щурят глаза от ухмылок, чем страдают тем же недугом в менее привлекательных формах. Его собственное сердце смеялось — и этого ему было вполне довольно.
С Духами он больше не водил знакомства и с тех пор жил по Принципу Полного Воздержания; и о нём всегда говорили, что он умеет хорошо встречать Рождество, если только кто-нибудь из живущих владеет этим умением. Пусть то же по праву скажут и о нас, обо всех нас! И потому, как сказал Малютка Тим, да благословит Господь всех нас, всех до единого!