Одно было ясно: белый котёнок тут совершенно ни при чём — во всём виноват был чёрный котёнок, и только он. Ведь белому котёнку последние четверть часа старая кошка умывала мордочку (и он, надо сказать, сносил это довольно стойко), так что, как видите, приложить лапу к этому безобразию он никак не мог.
Умывала Дина своих детей вот как: сперва одной лапой прижимала бедняжку за ухо, а другой тёрла ему всю мордочку — против шёрстки, начиная с носа; и как раз сейчас, как я уже сказал, она усердно трудилась над белым котёнком, а тот лежал смирно и старался мурлыкать — наверное, понимал, что всё это делается для его же блага.
А с чёрным котёнком управились ещё раньше, днём, и потому, пока Алиса сидела, свернувшись клубочком, в уголке большого кресла и то ли разговаривала сама с собой, то ли дремала, котёнок вволю наигрался с клубком шерсти, который Алиса пыталась смотать, — катал его туда и сюда, пока тот снова весь не размотался; и вот теперь шерсть лежала по всему каминному коврику, сплошь в узлах и петлях, а посреди неё котёнок гонялся за собственным хвостом.
— Ах ты, негодник! — воскликнула Алиса, подхватив котёнка и чмокнув его, чтобы он понял, что попал в немилость. — Право же, Дине следовало научить тебя хорошим манерам! Следовало, Дина, сама знаешь, что следовало! — прибавила она, укоризненно глядя на старую кошку и стараясь говорить как можно сердитее, — а потом снова вскарабкалась в кресло, прихватив с собой котёнка и шерсть, и опять принялась сматывать клубок. Только дело у неё шло не очень быстро, потому что она всё время говорила — то с котёнком, то сама с собой. Китти чинно сидела у неё на коленях, делая вид, что следит, как продвигается работа, и время от времени вытягивала лапку и легонько трогала клубок, будто с радостью помогла бы, если бы ей позволили.
— Знаешь, Китти, что будет завтра? — начала Алиса. — Ты бы догадалась, если бы посидела со мной на подоконнике, — да только Дина тебя умывала, так что ты не могла. Я смотрела, как мальчишки собирают хворост для костра, — а хвороста для него нужно ох как много, Китти! Только стало так холодно и пошёл такой снег, что им пришлось бросить. Ничего, Китти, завтра мы пойдём смотреть на костёр. Тут Алиса обмотала котёнку шею двумя-тремя витками шерсти — просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть; началась возня, клубок скатился на пол, и много-много ярдов шерсти опять размоталось.
— Знаешь, Китти, я так рассердилась, — продолжала Алиса, как только они снова удобно устроились, — когда увидела, что ты натворила, что чуть было не открыла окно и не выставила тебя на снег! И ты бы это заслужила, милая моя проказница! Что ты можешь сказать в своё оправдание? Только не перебивай меня! — продолжала она, подняв палец. — Сейчас я перечислю все твои провинности. Провинность номер один: ты дважды пискнула, когда Дина сегодня утром умывала тебе мордочку. И не вздумай отпираться, Китти: я сама слышала! Что ты говоришь? (Тут она сделала вид, будто котёнок ей отвечает.) Она попала тебе лапой в глаз? Что ж, ты сама виновата: нечего было держать глаза открытыми — зажмурилась бы покрепче, ничего бы и не случилось. Хватит оправдываться, слушай дальше! Провинность номер два: ты оттащила Снежинку за хвост, как раз когда я поставила перед ней блюдечко с молоком! Что-что, тебе хотелось пить? А откуда ты знаешь, что ей не хотелось пить? А теперь провинность номер три: пока я не смотрела, ты размотала всю шерсть до последней ниточки!
— Это уже три провинности, Китти, а ты ещё ни за одну не наказана. Ты же знаешь, я коплю все твои наказания до среды через неделю… А что, если бы копили все мои наказания! — продолжала она, разговаривая скорее сама с собой, чем с котёнком. — Что бы со мной сделали в конце года? Наверное, когда настал бы этот день, меня посадили бы в тюрьму. Или — дай-ка подумать — пусть бы каждым наказанием было остаться без обеда; тогда в этот несчастный день мне пришлось бы остаться без пятидесяти обедов сразу! Ну, это бы я ещё пережила! Я бы куда охотнее осталась без них, чем их съела!
— Слышишь, Китти, как снег стучится в окно? Как мягко и славно он шуршит! Будто кто-то снаружи целует окошко со всех сторон. Может быть, снег любит деревья и поля, раз целует их так нежно? А потом он укрывает их, знаешь, тёплым белым одеялом и, наверное, приговаривает: «Спите, мои милые, пока снова не придёт лето». А летом, Китти, они просыпаются, наряжаются во всё зелёное и пускаются в пляс — как только подует ветер… ах, как это красиво! — воскликнула Алиса и выронила клубок, чтобы захлопать в ладоши. — Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! Ведь и правда, осенью, когда листья буреют, у лесов такой сонный вид.
— Китти, а ты умеешь играть в шахматы? Нет, не улыбайся, милая, я спрашиваю серьёзно. Потому что, когда мы сейчас играли, ты так внимательно смотрела, будто всё понимаешь, а когда я сказала «Шах!», ты замурлыкала! А ведь шах был отличный, Китти, и я, честное слово, могла бы выиграть, если бы не этот противный Конь, который пробрался, виляя, прямо между моими фигурами. Китти, милая, давай представим, что… Тут мне очень хотелось бы пересказать вам хоть половину того, что обычно говорила Алиса, начиная со своего любимого «Давай представим». Как раз накануне она долго спорила с сестрой — а всё потому, что Алиса начала: «Давай представим, что мы короли и королевы»; а сестра, которая любила во всём точность, возразила, что так не получится, потому что их только двое, и в конце концов Алисе пришлось сказать: «Ну хорошо, тогда ты будь кем-нибудь одним, а я буду всеми остальными». А однажды она до смерти напугала свою старую няню, вдруг закричав ей прямо в ухо: «Няня! Давай представим, что я голодная гиена, а ты кость!»
Но мы отвлеклись от того, что Алиса говорила котёнку. «Давай представим, что ты Чёрная Королева, Китти! Знаешь, по-моему, если бы ты села прямо и сложила лапки на груди, ты была бы точь-в-точь как она. Ну попробуй, будь умницей!» И Алиса взяла со стола Чёрную Королеву и поставила её перед котёнком — как образец для подражания; однако из этого ничего не вышло — главным образом, по словам Алисы, потому, что котёнок никак не желал сложить лапки как следует. Тогда, в наказание, она подняла его к зеркалу, чтобы он увидел, какой он надутый. «А если ты сейчас же не исправишься, — прибавила она, — я пропихну тебя сквозь зеркало в Зазеркальный дом. Как тебе это понравится?»
— Ну, если ты будешь слушать, Китти, и поменьше болтать, я расскажу тебе всё, что я думаю о Зазеркальном доме. Во-первых, там есть комната, которую видно сквозь стекло, — она точно такая же, как наша гостиная, только всё в ней наоборот. Если забраться на стул, её видно всю — всю, кроме кусочка за камином. Ах! Как мне хочется увидеть этот кусочек! Мне ужасно хочется знать, топят ли у них зимой камин: ведь этого никак не узнаешь, разве только когда наш камин задымит, — тогда и в той комнате поднимается дым; но, может быть, это они только притворяются, чтобы казалось, будто у них тоже горит огонь. Ну а книги у них вроде наших, только слова написаны задом наперёд; я это знаю, потому что подносила одну нашу книгу к стеклу — и тогда в той комнате тоже подносят книгу.
— Хотела бы ты жить в Зазеркальном доме, Китти? Интересно, давали бы тебе там молоко? Может быть, зазеркальное молоко нехорошо пить… Ах, Китти! Вот мы и дошли до коридора. Если широко распахнуть дверь нашей гостиной, то в Зазеркальном доме можно увидеть самый краешек коридора, и, насколько его видно, он очень похож на наш, только, знаешь, дальше он может оказаться совсем другим. Ах, Китти! Как было бы чудесно, если бы только можно было пробраться в Зазеркальный дом! Уж наверняка там есть — ах! — такие красивые вещи! Давай представим, Китти, что туда как-нибудь можно пройти. Давай представим, что стекло стало мягким, как кисея, и сквозь него можно пролезть. Смотри-ка, оно и правда превращается в какой-то туман! Пролезть будет совсем легко… — Говоря это, она стояла на каминной полке, хотя сама не понимала, как туда попала. И стекло действительно начало таять, точь-в-точь как блестящий серебристый туман.
В следующий миг Алиса прошла сквозь стекло и легко спрыгнула в Зазеркальную комнату. Первым делом она посмотрела, горит ли в камине огонь, и очень обрадовалась, увидев, что горит настоящий — и пылает так же ярко, как тот, что остался позади. «Значит, здесь мне будет так же тепло, как в старой комнате, — подумала Алиса, — даже теплее: ведь здесь никто не станет прогонять меня от огня. Ох, как будет весело, когда они увидят меня здесь, за стеклом, и не смогут до меня добраться!»
Потом она стала осматриваться и заметила, что всё, что было видно из старой комнаты, здесь самое обыкновенное и неинтересное, зато всё остальное — совсем-совсем другое. Например, картины на стене возле камина казались живыми, а у часов на каминной полке (вы ведь знаете, что в зеркале видна только их задняя стенка) оказалось лицо маленького старичка, и он ей ухмыльнулся.
«Здесь в комнате не так прибрано, как в той», — подумала Алиса, заметив, что несколько шахматных фигур валяются в камине среди золы; но в следующий миг, тихонько ахнув от удивления, она уже стояла на четвереньках и разглядывала их. Шахматные фигуры прогуливались парами!
— Вот Чёрный Король и Чёрная Королева, — сказала Алиса (шёпотом, чтобы их не напугать), — а вон Белый Король и Белая Королева сидят на краешке совка, — а вот две ладьи гуляют под ручку… По-моему, они меня не слышат, — продолжала она, наклонив голову пониже, — и я почти уверена, что они меня не видят. Я как будто стала невидимкой…
Тут на столе позади Алисы что-то запищало; она обернулась как раз вовремя и увидела, как одна из Белых пешек перекатилась на спину и задрыгала ножками; Алиса с огромным любопытством стала смотреть, что будет дальше.
— Это голос моего дитяти! — вскричала Белая Королева и бросилась мимо Короля, да так стремительно, что сбила его с ног прямо в золу. — Моя драгоценная Лилия! Мой царственный котёночек! — И она принялась отчаянно карабкаться вверх по каминной решётке.
— Царственная чепуха! — сказал Король, потирая нос, ушибленный при падении. Он имел право немножко рассердиться на Королеву, потому что с головы до ног был в золе.
Алисе очень хотелось чем-нибудь помочь, и, поскольку бедная маленькая Лилия так кричала, что вот-вот зашлась бы в припадке, она поскорее подняла Королеву и поставила её на стол рядом с её шумной дочуркой.
Королева ахнула и села: стремительный полёт по воздуху совсем лишил её дыхания, и минуту-другую она могла только молча прижимать к себе маленькую Лилию. Чуть-чуть отдышавшись, она крикнула Белому Королю, который сердито сидел в золе: «Берегись вулкана!»
— Какого вулкана? — спросил Король, тревожно заглядывая в огонь, как будто там скорее всего и мог оказаться вулкан.
— Меня… так… подбросило, — пропыхтела Королева, которая всё ещё не совсем отдышалась. — Смотри поднимайся — как положено, — а то и тебя подбросит!
Алиса смотрела, как Белый Король медленно карабкается вверх с прутика на прутик, и наконец сказала: «Да ты так будешь добираться до стола целые часы. Давай-ка я лучше тебе помогу, ладно?» Но Король не обратил на её вопрос никакого внимания: было совершенно ясно, что он её не слышит и не видит.
И Алиса очень бережно подняла его и перенесла — ещё медленнее, чем Королеву, чтобы у него не захватило дух; но прежде чем поставить его на стол, она подумала, что не мешало бы его немножко почистить, — так он был весь в золе.
Потом она рассказывала, что ни разу в жизни не видела такой физиономии, какую скорчил Король, когда понял, что его держит в воздухе невидимая рука, да ещё и отряхивает: он был так изумлён, что даже не вскрикнул, но глаза и рот у него всё раскрывались и раскрывались, становясь больше и больше, круглее и круглее, пока рука у Алисы не затряслась от смеха так, что она чуть не уронила его на пол.
— Ой! Пожалуйста, не строй таких рож, мой дорогой! — воскликнула она, совсем забыв, что Король её не слышит. — Ты меня так смешишь, что я тебя еле держу! И не разевай так широко рот! Туда же вся зола набьётся… ну вот, теперь, по-моему, ты достаточно опрятный! — прибавила она, пригладив ему волосы, и поставила его на стол рядом с Королевой.
Король тут же упал навзничь и лежал совершенно неподвижно; Алиса слегка испугалась того, что натворила, и пошла по комнате поискать воды, чтобы его побрызгать. Однако ничего, кроме бутылки чернил, она не нашла, а когда вернулась с ней, оказалось, что он уже пришёл в себя и они с Королевой испуганно перешёптываются — так тихо, что Алиса едва различала слова.
Король говорил: «Уверяю тебя, дорогая, я похолодел до самых кончиков бакенбард!»
На что Королева ответила: «Нет у тебя никаких бакенбард».
— Ужаса этой минуты, — продолжал Король, — я никогда, никогда не забуду!
— Ещё как забудешь, — сказала Королева, — если не запишешь его в памятную книжку.
Алиса с живым интересом смотрела, как Король вынул из кармана огромную памятную книжку и принялся писать. Вдруг ей пришла в голову одна мысль: она ухватилась за конец карандаша, торчавший у него над плечом, и стала писать за него.
Бедный Король растерянно и несчастно молчал и долго боролся с карандашом; но Алиса была сильнее, и наконец он пропыхтел: «Дорогая! Мне непременно нужен карандаш потоньше. Я с этим никак не слажу: он пишет всякое такое, чего я вовсе не имею в виду…»
— Какое такое всякое? — спросила Королева, заглянув в книжку (где Алиса написала: «Белый Рыцарь съезжает вниз по кочерге. Он очень плохо держит равновесие»). — Это вовсе не запись твоих чувств!
На столе возле Алисы лежала книга, и, присматривая за Белым Королём (потому что она всё ещё немного за него тревожилась и держала чернила наготове, чтобы окатить его, если он снова упадёт в обморок), она листала страницы, ища место, которое сумела бы прочесть, — «а то здесь всё на каком-то незнакомом языке», — сказала она себе.
Выглядело это вот так.
ТОЛГАМРАБ
иквясраб еикзилкрЮ .олеречровкШ ;илелревс и идазереп в ьсиличлоВ ,иквапищо илыб игодух месвоС .илетсивсхичым есв ыднюрх ынмодзИ
Алиса долго ломала над этим голову, но наконец её осенило. «Ну конечно, это же зазеркальная книга! И если поднести её к зеркалу, все слова снова встанут как надо».
Вот какие стихи прочла Алиса.
БАРМАГЛОТ
Шкворчерело. Юрклизкие барсявки Волчились в перезади и сверлели; Совсем худоги были ощипавки, Издомны хрюнды все мычихсвистели.
— Мой сын! Страшись, страшись ты Бармаглота! Кусачих челюстей, когтей — цап-цап! Беги от птицы Джубджуб, от налёта И Брандашмыга свирепучих лап!
Он меч востральный взял и вышел в путь, Страхомного врага искал он долго; Под деревом Тумтум присел вздохнуть И в думу погрузился ненадолго.
Пока в угрюмчивой он думе стыл, Сам Бармаглот, глазищами пылая, Пыхвистя, через глухомань валил, Бурлыкая и ближе подступая!
Раз-два! Раз-два! Насквозь, насквозь пронзая, Востральный меч — вжик-вжак! — разил подряд. Он бросил труп и, голову сжимая, Галопобедно поскакал назад.
— Сражён ли Бармаглот рукой твоей? Иди в объятья, лучезарчик милый! О дивославный день! Хвалу! Хвалей! — Хохфыркал он, ликуя что есть силы.
Шкворчерело. Юрклизкие барсявки Волчились в перезади и сверлели; Совсем худоги были ощипавки, Издомны хрюнды все мычихсвистели.
— Очень мило, — сказала она, дочитав, — только понять довольно трудно! (Видите ли, ей не хотелось признаваться даже самой себе, что она ровным счётом ничего не поняла.) — Почему-то от этих стихов голова наполняется всякими мыслями — только я толком не знаю какими! Ясно одно: кто-то кого-то убил — уж это, во всяком случае, ясно…
— Ах да! — подумала Алиса, вдруг вскочив. — Если я не потороплюсь, мне придётся вернуться обратно сквозь зеркало, так и не увидев, какой здесь весь остальной дом! Посмотрю-ка сначала сад! Миг — и она выбежала из комнаты и помчалась вниз по лестнице, — вернее, это был не совсем бег, а её новое изобретение, как быстро и легко спускаться по лестнице, — так сказала себе Алиса. Она лишь касалась кончиками пальцев перил и плавно слетала вниз, даже не задевая ногами ступенек; потом так же проплыла через прихожую и вылетела бы прямо за дверь, если бы не ухватилась за косяк. От такого долгого парения в воздухе у неё слегка закружилась голова, и она была даже рада, что снова идёт по земле, как полагается.