Дороти жила посреди великих канзасских прерий вместе с дядей Генри, который был фермером, и тётей Эм, женой фермера. Дом у них был маленький, потому что брёвна и доски для него пришлось везти на телеге за много миль. Четыре стены, пол да крыша образовывали одну-единственную комнату; а в этой комнате стояли ржавая на вид кухонная плита, буфет для посуды, стол, три или четыре стула и кровати. У дяди Генри и тёти Эм была большая кровать в одном углу, а у Дороти — маленькая кроватка в другом. Чердака не было вовсе, не было и погреба — если не считать небольшой ямы, вырытой в земле и называвшейся циклонным погребом, куда семья могла укрыться, если поднимется один из тех огромных вихрей, что настолько могучи, что сокрушают любое строение на своём пути. Попасть в неё можно было через люк посреди пола, от которого вниз, в маленькую тёмную яму, вела лестница.
Когда Дороти стояла в дверях и оглядывалась вокруг, она не видела ничего, кроме огромной серой прерии со всех сторон. Ни дерево, ни дом не нарушали широкого простора плоской равнины, что тянулась во все стороны до самого края неба. Солнце запекло вспаханную землю в серую массу, по которой бежали мелкие трещинки. Даже трава не была зелёной, потому что солнце спалило верхушки длинных стеблей, и они стали того же серого цвета, что виднелся повсюду. Когда-то дом был покрашен, но от солнца краска вздулась пузырями, а дожди смыли её, и теперь дом был таким же тусклым и серым, как и всё остальное.
Когда тётя Эм приехала сюда жить, она была молодой и хорошенькой женой. Солнце и ветер изменили и её. Они отняли блеск у её глаз и оставили их трезво-серыми; они отняли румянец у её щёк и губ, и те тоже стали серыми. Она была худой и измождённой и теперь никогда не улыбалась. Когда Дороти, сирота, впервые попала к ней, тётю Эм так поражал детский смех, что она вскрикивала и прижимала руку к сердцу всякий раз, как весёлый голосок Дороти долетал до её ушей; и она до сих пор глядела на девочку с удивлением: как это та находит, над чем смеяться.
Дядя Генри никогда не смеялся. Он тяжко трудился с утра до ночи и не знал, что такое радость. Он тоже был серым — от длинной бороды до грубых сапог, — и вид у него был суровый и важный, и говорил он редко.
Это Тото смешил Дороти и не давал ей стать такой же серой, как всё вокруг. Тото не был серым; это была маленькая чёрная собачка с длинной шелковистой шерстью и маленькими чёрными глазками, которые весело поблёскивали по обе стороны его смешного крохотного носика. Тото играл целыми днями, и Дороти играла с ним и нежно его любила.
Однако сегодня они не играли. Дядя Генри сидел на крыльце и тревожно поглядывал на небо, которое было ещё серее обычного. Дороти стояла в дверях с Тото на руках и тоже смотрела на небо. Тётя Эм мыла посуду.
С далёкого севера донёсся до них низкий вой ветра, и дядя Генри с Дороти видели, как высокая трава клонится волнами перед надвигающейся бурей. Потом с юга послышался резкий свист в воздухе, и, обернувшись туда, они увидели, что и с той стороны по траве бежит рябь.
Вдруг дядя Генри вскочил.
— Надвигается циклон, Эм, — крикнул он жене. — Пойду посмотрю за скотиной. И он побежал к сараям, где держали коров и лошадей.
Тётя Эм бросила работу и подошла к двери. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять: опасность совсем близко.
— Скорее, Дороти! — закричала она. — Беги в погреб!
Тото выпрыгнул из рук Дороти и спрятался под кровать, и девочка бросилась его доставать. Тётя Эм, сильно перепуганная, распахнула люк в полу и спустилась по лестнице в маленькую тёмную яму. Наконец Дороти поймала Тото и пошла было за тётей. Когда она была на середине комнаты, ветер страшно взвыл, и дом так сильно тряхнуло, что она потеряла равновесие и с размаху села на пол.
И тут случилось нечто странное.
Дом повернулся вокруг себя два или три раза и медленно поднялся в воздух. Дороти почувствовала себя так, будто взлетает на воздушном шаре.
Северный и южный ветры сошлись как раз там, где стоял дом, и он оказался точно в самом центре циклона. В середине циклона воздух обычно неподвижен, но огромный напор ветра со всех сторон дома поднимал его всё выше и выше, пока он не оказался на самой вершине циклона; там он и остался, и его понесло за много-много миль так легко, как вы несли бы пёрышко.
Было очень темно, и ветер ужасно выл вокруг, но Дороти обнаружила, что летит довольно спокойно. После первых нескольких оборотов да ещё одного раза, когда дом сильно накренился, ей казалось, будто её тихонько укачивают, как младенца в колыбели.
Тото это не понравилось. Он бегал по комнате то туда, то сюда и громко лаял; а Дороти тихо сидела на полу и ждала, что будет дальше.
Однажды Тото подбежал слишком близко к открытому люку и провалился в него; и сначала девочка подумала, что потеряла его. Но вскоре она увидела, как из отверстия торчит одно его ухо: сильный напор воздуха держал пёсика, так что упасть он не мог. Она подползла к люку, ухватила Тото за ухо и втащила его обратно в комнату, а потом закрыла люк, чтобы больше не случилось никаких происшествий.
Проходил час за часом, и понемногу Дороти перестала бояться; но ей было очень одиноко, а ветер визжал вокруг так громко, что она едва не оглохла. Сперва она гадала, не разобьётся ли она вдребезги, когда дом снова упадёт; но часы шли, ничего ужасного не случалось, и она перестала тревожиться и решила спокойно ждать и посмотреть, что принесёт будущее. Наконец она переползла по качающемуся полу к своей кровати и легла на неё; и Тото пошёл следом и улёгся рядом с ней.
Несмотря на то что дом раскачивался, а ветер завывал, Дороти вскоре закрыла глаза и крепко уснула.
