Хоть дробями посчитай, хоть тройным правилом, друзья, — Но у Траляля дорога — не дорога Труляля. Можешь вить и выворачивать, плести, пока не упадёшь, — Но у Пилли-Винки путь не тот, что Винки-Поп, — не проведёшь!
Целый месяц лил проливной дождь — лил на лагерь в тридцать тысяч человек и многие тысячи верблюдов, слонов, лошадей, волов и мулов, собранных вместе в местечке под названием Равалпинди для смотра, который должен был провести вице-король Индии. Он принимал у себя эмира Афганистана — дикого короля весьма дикой страны. Эмир привёз с собой в качестве телохранителей восемьсот человек и лошадей, которые ни разу в жизни не видели ни военного лагеря, ни паровоза, — диких людей и диких коней откуда-то из глубин Средней Азии. Каждую ночь табун этих лошадей непременно обрывал свои путы и носился в темноте взад и вперёд по лагерю, по грязи, или же срывались с привязи верблюды, бегали повсюду и падали, запутавшись в палаточных верёвках, — и можете себе представить, как это было приятно людям, пытавшимся уснуть. Моя палатка стояла далеко от верблюжьих рядов, и я думал, что мне ничто не грозит. Но однажды ночью кто-то просунул голову внутрь и закричал: «Вылезайте, живо! Они идут! Мою палатку снесло!»
Я знал, кто такие «они», а потому натянул сапоги и плащ и выскочил в слякоть. Маленькая Виксен, мой фокстерьер, выскочила с другой стороны; и тут раздались рёв, хрюканье и бульканье, и я увидел, как с треском сломался шест, палатка осела и пошла плясать, точно обезумевшее привидение. В неё вломился верблюд, и, как я ни был мокр и зол, я не мог удержаться от смеха. Потом я побежал дальше, потому что не знал, сколько верблюдов могло сорваться, и вскоре лагерь скрылся из виду, а я всё брёл, пробиваясь сквозь грязь.
Наконец я споткнулся о хобот лафета и понял по этому, что нахожусь где-то возле артиллерийских рядов, где на ночь ставили пушки. Так как мне не хотелось больше шлёпать по грязи под моросящим дождём в темноте, я накинул свой плащ на дуло одной пушки, соорудил что-то вроде вигвама из двух-трёх найденных банников и улёгся вдоль хобота другой пушки, гадая, куда подевалась Виксен и где я сам нахожусь.
Только я собрался заснуть, как услышал звяканье сбруи и фырканье, и мимо меня прошёл мул, тряся мокрыми ушами. Он был из горной батареи разборных пушек, потому что я слышал, как бренчат ремни, кольца, цепи и всякая всячина у него на вьючном седле. Разборные пушки — это крохотные пушечки, сделанные из двух частей, которые свинчиваются, когда приходит пора пустить их в дело. Их втаскивают на горы — всюду, где мул может найти дорогу, — и они очень полезны для боя в скалистой местности.
За мулом шёл верблюд; его большие мягкие ступни хлюпали и разъезжались в грязи, а шея моталась взад и вперёд, как у заблудившейся курицы. По счастью, я достаточно знал звериный язык — не язык диких зверей, разумеется, а язык лагерной скотины, — выученный у туземцев, чтобы понять, что он говорит.
Должно быть, это он плюхнулся в мою палатку, потому что он окликнул мула: «Что мне делать? Куда мне идти? Я сражался с белой штукой, которая махала, а она схватила палку и ударила меня по шее». (Это был мой сломанный палаточный шест, и я был очень рад это узнать.) «Побежим дальше?»
— А, так это ты, — сказал мул, — ты и твои дружки переполошили весь лагерь? Ладно же. Утром тебя за это поколотят. Но я, пожалуй, выдам тебе кое-что в задаток уже сейчас.
Я услышал, как звякнула сбруя, когда мул попятился и угостил верблюда двумя ударами копыт под рёбра, так что они загудели, как барабан. «В другой раз, — сказал он, — будешь знать, как бегать ночью через мулью батарею с криком „Воры! Пожар!“ Сядь и держи свою глупую шею смирно».
Верблюд сложился по-верблюжьи, как складной двухфутовый метр, и сел, поскуливая. В темноте раздался мерный стук копыт, и большой кавалерийский конь подскакал лёгким галопом так ровно, будто шёл на параде, перемахнул через хобот лафета и приземлился рядом с мулом.
— Это возмутительно, — сказал он, раздувая ноздри. — Эти верблюды опять пронеслись через наши ряды — уже в третий раз на этой неделе. Как коню держать себя в форме, если ему не дают спать? Кто здесь?
— Я казённый мул второго орудия Первой горной батареи, — сказал мул, — а второй — из ваших приятелей. Он и меня разбудил. А вы кто?
— Номер пятнадцатый, эскадрон «Е», Девятый уланский полк, — конь Дика Канлиффа. Подвиньтесь-ка немного.
— О, прошу прощения, — сказал мул. — Темно, почти ничего не видно. Ну не до тошноты ли противны эти верблюды? Я ушёл из своих рядов, чтобы найти здесь немного мира и покоя.
— Господа мои, — смиренно сказал верблюд, — ночью нам снились дурные сны, и нам было очень страшно. Я всего лишь обозный верблюд Тридцать девятого туземного пехотного полка, и я не так храбр, как вы, господа мои.
— Тогда почему ты не остался возить поклажу Тридцать девятого туземного пехотного, а носишься по всему лагерю? — сказал мул.
— Это были очень, очень дурные сны, — сказал верблюд. — Мне жаль. Слушайте! Что это? Побежим опять?
— Сядь, — сказал мул, — не то переломаешь свои длинные ноги-палки между пушками. Он навострил одно ухо и прислушался. — Волы! — сказал он. — Артиллерийские волы. Честное слово, ты со своими дружками на славу разбудил лагерь. Артиллерийского вола не так-то просто поднять на ноги — надо долго тыкать.
Я услышал, как по земле волочится цепь, и, толкаясь плечами, подошла упряжка огромных угрюмых белых волов — тех, что тащат тяжёлые осадные орудия, когда слоны отказываются подходить ближе к стрельбе. А следом, чуть не наступая на цепь, шёл ещё один батарейный мул и отчаянно звал «Билли».
— Это один из наших новобранцев, — сказал старый мул кавалерийскому коню. — Это он меня зовёт. Эй, малый, хватит визжать. Темнота ещё никому не повредила.
Артиллерийские волы улеглись рядышком и принялись жевать жвачку, а молодой мул прижался к Билли.
— Штуки! — сказал он. — Страшные, жуткие, Билли! Они пришли в наши ряды, пока мы спали. Как думаешь, они нас убьют?
— Мне очень хочется угостить тебя пинками по первому разряду, — сказал Билли. — Подумать только: мул в четырнадцать ладоней ростом, да с такой выучкой, позорит батарею перед этим джентльменом!
— Полегче, полегче! — сказал кавалерийский конь. — Не забывай, поначалу они все такие. Когда я впервые увидел человека (это было в Австралии, мне было три года), я полдня бежал без оглядки, а если бы увидел верблюда, то бежал бы до сих пор.
Почти всех лошадей для английской кавалерии привозят в Индию из Австралии, и объезжают их сами кавалеристы.
— Что правда, то правда, — сказал Билли. — Перестань трястись, малый. Когда на меня в первый раз надели полную сбрую со всеми цепями, я встал на передние ноги и брыкался, пока не сбросил её всю до последнего ремешка. Тогда я ещё не постиг настоящей науки брыкания, но в батарее говорили, что ничего подобного в жизни не видали.
— Но это была не сбруя и не что-нибудь звенящее, — сказал молодой мул. — Ты же знаешь, Билли, теперь я этого не боюсь. Это были Штуки, как деревья, они валились то туда, то сюда по рядам и булькали; а мой недоуздок порвался, и я не мог найти своего погонщика, и не мог найти тебя, Билли, вот я и убежал с… с этими джентльменами.
— Гм! — сказал Билли. — Как только я услышал, что верблюды сорвались, я ушёл сам по себе. Когда батарейный… когда мул горной батареи называет артиллерийских волов джентльменами, значит, его здорово перетряхнуло. А вы кто такие, ребята, там, на земле?
Артиллерийские волы перекатили жвачку и ответили оба разом: «Седьмая упряжка первого орудия Тяжёлой батареи. Мы спали, когда пришли верблюды, но когда нас стали топтать, мы встали и ушли. Лучше смирно лежать в грязи, чем терпеть беспокойство на хорошей подстилке. Мы говорили твоему приятелю, что бояться нечего, но он знал так много, что думал иначе. Вах!»
Они продолжали жевать.
— Вот что бывает, когда трусишь, — сказал Билли. — Теперь над тобой смеются пушечные волы. Надеюсь, тебе это по вкусу, малый.
Молодой мул лязгнул зубами, и я услышал, как он пробормотал что-то о том, что не боится ни одного жирного старого вола на всём свете. Но волы только стукнули рогами друг о друга и продолжали жевать.
— Ну, не злись после того, как струсил. Это самая худшая трусость, — сказал кавалерийский конь. — По-моему, любого можно простить, если он испугался ночью, увидев то, чего не понимает. Мы не раз и не два срывались с коновязи — все четыреста пятьдесят, — только потому, что какой-нибудь новобранец принимался рассказывать про змей-хлыстовок у себя дома, в Австралии, и под конец мы до смерти боялись свободных концов собственных недоуздков.
— В лагере это всё хорошо, — сказал Билли. — Я и сам не прочь сорваться и понести — забавы ради, — когда день-другой простою без дела. Но что вы делаете в настоящем походе?
— О, это совсем другая пара подков, — сказал кавалерийский конь. — Тогда на спине у меня сидит Дик Канлифф и вжимает в меня колени, и всё, что мне нужно, — это смотреть, куда ставлю ноги, держать задние ноги под собой и слушаться повода.
— А что такое «слушаться повода»? — спросил молодой мул.
— Клянусь синими эвкалиптами глухих выгонов, — фыркнул кавалерийский конь, — уж не хочешь ли ты сказать, что в вашем деле вас не учат слушаться повода? Как можно хоть что-нибудь сделать, если не умеешь тотчас же крутнуться на месте, когда повод ляжет тебе на шею? От этого зависит жизнь или смерть твоего всадника, а значит, конечно, и твоя жизнь или смерть. Поворачивайся, подобрав под себя задние ноги, в тот самый миг, как почувствуешь повод на шее. Если негде развернуться, привстань немного на дыбы и повернись на задних ногах. Вот это и значит слушаться повода.
— Нас так не учат, — сухо сказал мул Билли. — Нас учат слушаться человека, который идёт у нашей головы: трогаться, когда он велит, и становиться на место, когда он велит. Полагаю, выходит одно и то же. Ну а при всех этих ваших тонких затеях и вставаниях на дыбы — от которых, должно быть, очень страдают скакательные суставы, — что же вы делаете?
— Смотря по обстоятельствам, — сказал кавалерийский конь. — Обычно мне приходится врезаться в толпу орущих волосатых людей с ножами — длинными блестящими ножами, похуже, чем у коновала, — и следить, чтобы сапог Дика только касался сапога соседа, но не давил его. Справа от правого глаза я вижу пику Дика и знаю, что я в безопасности. Не хотел бы я быть тем человеком или конём, который встанет на пути у нас с Диком, когда мы торопимся.
— А разве ножи не ранят? — спросил молодой мул.
— Ну, однажды меня полоснули поперёк груди, но Дик в этом не виноват…
— Очень бы меня заботило, кто виноват, если больно! — сказал молодой мул.
— А должно заботить, — сказал кавалерийский конь. — Если не доверяешь своему человеку, лучше уж сразу беги. Некоторые наши кони так и делают, и я их не виню. Так вот, как я говорил, Дик не был виноват. Человек лежал на земле, и я вытянулся, чтобы на него не наступить, а он рубанул меня снизу. В следующий раз, когда придётся переступать через лежащего, я на него наступлю — и крепко.
— Хм! — сказал Билли. — По-моему, это очень глупо. Ножи — штука грязная во всякое время. Правильное дело — это взбираться на гору с хорошо уравновешенным вьюком, цепляться всеми четырьмя ногами, да и ушами в придачу, и ползти, карабкаться, извиваться, пока не выберешься на сотни футов выше всех прочих, на уступ, где места едва хватает для копыт. Тогда стоишь смирно и молчишь — никогда не проси человека держать тебя за голову, малый, — молчишь, пока собирают пушки, а потом смотришь, как маленькие снаряды-маковки падают в верхушки деревьев далеко-далеко внизу.
— А ты никогда не спотыкаешься? — спросил кавалерийский конь.
— Говорят, мул спотыкается, только когда рак на горе свистнет, — сказал Билли. — Бывает, конечно, что плохо навьюченное седло опрокинет мула, но это очень редко. Жаль, не могу показать тебе нашу работу. Она прекрасна. Да ведь мне понадобилось целых три года, чтобы понять, чего добиваются люди. Вся наука в том, чтобы никогда не показываться на фоне неба, потому что, если покажешься, в тебя могут выстрелить. Запомни это, малый. Всегда держись как можно скрытнее, даже если придётся сделать крюк в целую милю. Когда доходит до такого лазанья, я веду батарею.
— Под огнём — и без всякой возможности налететь на тех, кто стреляет! — сказал кавалерийский конь, усиленно размышляя. — Я бы такого не вынес. Мне захотелось бы в атаку — вместе с Диком.
— О нет, не захотелось бы. Ты же знаешь: как только пушки встанут на позицию, всю атаку они возьмут на себя. Это научно и чисто. А ножи — фу!
Вьючный верблюд уже давно качал головой взад и вперёд, стараясь вставить словечко. Потом я услышал, как он нервно откашлялся и сказал:
— Я… я… я тоже немного воевал, но не по-лазательному и не по-бегательному.
— Нет. Теперь, когда ты сам об этом сказал, — заметил Билли, — ты и впрямь не похож на того, кто создан для лазанья или беготни… особенно. Ну, а как было у вас, старый Тюк Сена?
— Как положено, — сказал верблюд. — Мы все сели…
— О, мой подхвостник и нагрудник! — пробормотал кавалерийский конь. — Сели!
— Мы сели — сто нас было, — продолжал верблюд, — большим каре, а люди сложили наши вьюки и сёдла снаружи каре и стреляли поверх наших спин, люди-то, со всех сторон каре.
— Какие люди? Первые попавшиеся? — спросил кавалерийский конь. — В манеже нас учат ложиться и позволять хозяевам стрелять поверх нас, но Дик Канлифф — единственный, кому я бы такое доверил. От этого щекотно под подпругой, а кроме того, когда голова на земле, мне ничего не видно.
— Какая разница, кто стреляет поверх тебя? — сказал верблюд. — Рядом много людей и много других верблюдов, и очень много облаков дыма. Тогда я не боюсь. Я сижу смирно и жду.
— И всё-таки, — сказал Билли, — тебе снятся дурные сны, и ты ночью переполошил весь лагерь. Ну-ну! Прежде чем я лягу — не говоря уж о том, чтобы сесть, — и позволю человеку стрелять поверх меня, моим копытам и его голове нашлось бы о чём потолковать. Слыхали вы когда-нибудь что-нибудь ужаснее?
Наступило долгое молчание, а потом один из пушечных волов поднял свою большую голову и сказал: «Это и в самом деле очень глупо. Есть только один способ сражаться».
— Ну, продолжай, — сказал Билли. — Пожалуйста, не обращай на меня внимания. Вы, ребята, небось, воюете, стоя на хвостах?
— Только один способ, — сказали оба разом. (Наверное, они были близнецами.) — Вот этот способ. Впрячь всех нас, двадцать пар, в большую пушку, как только Два Хвоста затрубит. («Два Хвоста» — лагерное прозвище слона.)
— А зачем Два Хвоста трубит? — спросил молодой мул.
— Чтобы показать, что дальше, к дыму на той стороне, он не пойдёт. Два Хвоста — большой трус. Тогда мы тянем большую пушку все вместе — хейя — хулла! Хи-и-йя! Хулла! Мы не лазаем, как кошки, и не бегаем, как телята. Мы идём по ровной равнине, двадцать пар, пока нас снова не распрягут, и пасёмся, пока большие пушки через равнину разговаривают с каким-нибудь городом с глиняными стенами, и куски стены отваливаются, и пыль поднимается, словно домой возвращается большое стадо.
— О! И вы выбираете это время, чтобы пастись? — спросил молодой мул.
— Это время или любое другое. Есть всегда хорошо. Мы едим, пока нас снова не запрягут, и тащим пушку обратно туда, где её ждёт Два Хвоста. Иногда в городе тоже бывают большие пушки, и они отвечают, и кого-то из нас убивает, и тогда тем, кто остался, достаётся больше травы. Такова Судьба. И всё же Два Хвоста — большой трус. Вот как надо сражаться. Мы братья из Хапура. Наш отец был священным быком Шивы. Мы сказали.
— Да, нынче ночью я определённо кое-чему научился, — сказал кавалерийский конь. — А у вас, джентльмены из горной батареи разборных пушек, появляется охота поесть, когда по вам бьют большие пушки, а Два Хвоста стоит позади?
— Примерно такая же, как охота сесть и позволить людям разлечься на нас или налететь на людей с ножами. В жизни не слыхал такой чепухи. Горный уступ, хорошо уравновешенный вьюк, погонщик, на которого можно положиться, что он даст тебе самому выбирать дорогу, — и я ваш мул. Но… всё остальное — нет! — сказал Билли и топнул ногой.
— Разумеется, — сказал кавалерийский конь, — не все созданы одинаково, и я вполне понимаю, что твоей родне по отцовской линии многое недоступно.
— Оставь в покое мою родню по отцу, — сердито сказал Билли, потому что каждый мул терпеть не может, когда ему напоминают, что его отец был ослом. — Мой отец был джентльменом с Юга, и он мог повалить, искусать и залягать в клочья любую лошадь, какая ему попадалась. Запомни это, ты, здоровенный бурый брамби!
Брамби — это дикая лошадь безо всякой породы. Представьте, что почувствовала бы знаменитая рысистая кобыла Санол, если бы какая-нибудь лошадь от конки назвала её «клячей», — и вы поймёте, что почувствовал австралийский конь. Я видел, как в темноте блеснул белок его глаза.
— Послушай-ка, ты, сын привозного малагского осла, — процедил он сквозь зубы, — да будет тебе известно, что по матери я в родстве с Карабином, победителем Мельбурнского кубка, и там, откуда я родом, мы не привыкли, чтобы нами помыкал какой-то свиноголовый мул с попугаячьей челюстью из батареи игрушечных пукалок. Ты готов?
— На дыбы! — взвизгнул Билли. Оба встали на дыбы друг против друга, и я уже ждал яростной драки, когда из темноты справа окликнул булькающий, рокочущий голос: «Дети, из-за чего вы там деретесь? Тихо!»
Оба опустились на землю, с отвращением фыркнув, потому что ни конь, ни мул не выносят слоновьего голоса.
— Это Два Хвоста! — сказал кавалерийский конь. — Терпеть его не могу. Хвост с обоих концов — это нечестно!
— Вот и я так думаю, — сказал Билли, прижимаясь к коню, чтобы было не так одиноко. — Кое в чём мы очень похожи.
— Наверное, это у нас от матерей, — сказал кавалерийский конь. — Не стоит из-за этого ссориться. Эй! Два Хвоста, ты привязан?
— Да, — сказал Два Хвоста, и смех прокатился по всему его хоботу. — Я на привязи на всю ночь. Я слышал, о чём вы тут толковали, ребята. Но не бойтесь. Я к вам не пойду.
Волы и верблюд сказали вполголоса: «Бояться Двух Хвостов — что за чепуха!» А волы продолжали: «Жаль, что ты слышал, но это правда. Два Хвоста, почему ты боишься пушек, когда они стреляют?»
— Видите ли, — сказал Два Хвоста, потирая одну заднюю ногу о другую, точь-в-точь как маленький мальчик, читающий стишок, — не знаю, поймёте ли вы.
— Не поймём, но нам приходится тащить пушки, — сказали волы.
— Знаю, и знаю, что вы куда храбрее, чем сами думаете. Но со мной дело другое. Командир моей батареи на днях назвал меня Толстокожим Анахронизмом.
— Это, наверное, ещё один способ сражаться? — спросил Билли, который понемногу приходил в себя.
— Вы, конечно, не знаете, что это значит, а я знаю. Это значит — ни то ни сё, а я как раз таков и есть. Я вижу у себя в голове, что случится, когда разорвётся снаряд, а вы, волы, не видите.
— Я вижу, — сказал кавалерийский конь. — По крайней мере, чуть-чуть. Я стараюсь об этом не думать.
— Я вижу больше тебя, и я об этом думаю. Я знаю, что меня очень много и обо всём этом надо заботиться, и знаю, что никто не умеет меня лечить, когда я болен. Всё, что они могут, — это не платить моему погонщику жалованья, пока я не поправлюсь, а своему погонщику я не доверяю.
— А! — сказал кавалерийский конь. — Тогда понятно. А я могу доверять Дику.
— Хоть целый полк Диков посади мне на спину — легче мне от этого не станет. Я знаю ровно столько, чтобы мне было не по себе, но недостаточно, чтобы идти вперёд вопреки этому.
— Мы не понимаем, — сказали волы.
— Знаю, что не понимаете. Я не с вами говорю. Вы не знаете, что такое кровь.
— Знаем, — сказали волы. — Это красное, оно впитывается в землю и пахнет.
Кавалерийский конь лягнул, подпрыгнул и фыркнул.
— Не говорите о ней, — сказал он. — Я чую её даже сейчас, стоит только подумать. Мне от неё хочется бежать… когда на спине у меня нет Дика.
— Но её здесь нет, — сказали верблюд и волы. — Отчего ты такой глупый?
— Мерзкая штука, — сказал Билли. — Бежать мне не хочется, но и говорить о ней я не желаю.
— Вот вы и стоите на своём! — сказал Два Хвоста, помахивая хвостом в пояснение.
— Конечно. Да, мы стоим здесь всю ночь, — сказали волы.
Два Хвоста топнул так, что железное кольцо у него на ноге звякнуло. «Ох, да я не с вами говорю. Вы не умеете видеть у себя в голове».
— Нет. Мы видим своими четырьмя глазами, — сказали волы. — Мы видим прямо перед собой.
— Если бы я умел только это и ничего больше, вы бы вовсе не понадобились, чтобы таскать большие пушки. Будь я как мой командир — он видит всё у себя в голове ещё до того, как начнётся стрельба, и весь дрожит, но знает слишком много, чтобы убежать, — будь я как он, я бы мог таскать пушки. Но будь я так мудр, я бы вообще здесь не оказался. Я был бы царём в лесу, как прежде, спал бы полдня и купался, когда вздумается. Я уже месяц как следует не купался.
— Всё это очень мило, — сказал Билли. — Но если дать вещи длинное имя, лучше она от этого не станет.
— Тс-с! — сказал кавалерийский конь. — Мне кажется, я понимаю, что хочет сказать Два Хвоста.
— Через минуту поймёшь ещё лучше, — сердито сказал Два Хвоста. — А ну-ка объясните мне, почему вам не нравится вот это!
И он яростно затрубил во всю мочь своей трубы.
— Перестань! — разом сказали Билли и кавалерийский конь, и я слышал, как они топочут и дрожат. Трубный рёв слона всегда неприятен, особенно тёмной ночью.
— Не перестану, — сказал Два Хвоста. — Будьте любезны, объясните-ка вот это! Хххррмф! Ррррт! Ррррмф! Ррррха! Тут он вдруг замолчал, и я услышал в темноте тихое поскуливание и понял, что Виксен наконец меня нашла. Она знала не хуже меня, что если есть на свете что-то, чего слон боится больше всего, так это маленькая лающая собачонка. Поэтому она задержалась, чтобы подразнить слона у его коновязи, и затявкала вокруг его огромных ног. Два Хвоста зашаркал ногами и запищал. — Пошла прочь, собачонка! — сказал он. — Не нюхай мои лодыжки, а то лягну. Хорошая собачка… славная собачонка, ну же! Ступай домой, тявкающая тварюшка! Ох, да почему же никто её не уберёт? Она меня сейчас укусит.
— Сдаётся мне, — сказал Билли кавалерийскому коню, — что наш друг Два Хвоста боится почти всего на свете. Вот если бы я получал по полной кормушке за каждую собаку, которую отшвырнул копытом через плац, я был бы почти таким же толстым, как Два Хвоста.
Я свистнул, и Виксен подбежала ко мне, вся в грязи, лизнула меня в нос и рассказала длинную историю о том, как искала меня по всему лагерю. Я никогда не давал ей понять, что понимаю звериную речь, а то бы она стала позволять себе всякие вольности. Поэтому я застегнул её у себя за пазухой шинели, а Два Хвоста шаркал, топал и ворчал про себя.
— Удивительно! Весьма удивительно! — сказал он. — Это у нас в роду. Ну, и куда же подевалась эта противная зверюшка?
Я слышал, как он шарит вокруг хоботом.
— Похоже, на всех нас действуют разные вещи, — продолжал он, сморкаясь. — Вот вы, джентльмены, кажется, встревожились, когда я затрубил.
— Не то чтобы встревожились, — сказал кавалерийский конь, — но у меня было такое чувство, будто там, где положено быть седлу, у меня шершни. Не начинай снова.
— А я боюсь маленькой собачки, а верблюда вот пугают по ночам дурные сны.
— Очень удачно для нас, что не всем приходится сражаться одинаково, — сказал кавалерийский конь.
— Я вот что хочу знать, — сказал молодой мул, который давно уже молчал, — я хочу знать, зачем нам вообще надо сражаться.
— Затем, что нам велят, — сказал кавалерийский конь и презрительно фыркнул.
— Приказ, — сказал мул Билли и лязгнул зубами.
— Хукм хай! (Это приказ!) — булькнув, сказал верблюд, и Два Хвоста и волы повторили: «Хукм хай!»
— Да, но кто отдаёт приказы? — спросил мул-новобранец.
— Человек, который идёт у твоей головы… Или сидит у тебя на спине… Или держит носовую верёвку… Или крутит тебе хвост, — сказали один за другим Билли, кавалерийский конь, верблюд и волы.
— Но кто отдаёт приказы им?
— Многого хочешь знать, малый, — сказал Билли, — а это верный способ получить копытом. Твоё дело — слушаться человека, который идёт у твоей головы, и не задавать вопросов.
— Он совершенно прав, — сказал Два Хвоста. — Я не всегда могу слушаться, потому что я ни то ни сё. Но Билли прав. Слушайся того, кто рядом с тобой и отдаёт приказ, не то остановишь всю батарею, да ещё и получишь трёпку.
Пушечные волы поднялись, чтобы уйти. «Утро близко, — сказали они. — Мы вернёмся на своё место. Правда, мы видим только своими глазами и не очень-то умны. Но всё же мы единственные, кто этой ночью не испугался. Доброй ночи, храбрый народ».
Никто не ответил, и кавалерийский конь, чтобы переменить разговор, сказал: «Где же эта собачонка? Раз есть собака, значит, где-то поблизости и человек».
— Я здесь, — тявкнула Виксен, — под хоботом лафета, со своим человеком. Ты, большая неуклюжая скотина, верблюд, ты повалил нашу палатку. Мой человек очень сердит.
— Фу! — сказали волы. — Он, должно быть, белый!
— Конечно, белый, — сказала Виксен. — Неужели вы думаете, что за мной присматривает какой-нибудь чёрный погонщик волов?
— Уах! Уач! Уф! — сказали волы. — Уйдём-ка поскорее.
Они рванулись вперёд по грязи и ухитрились как-то налететь ярмом на дышло зарядного ящика, где оно и застряло.
— Ну вот, доигрались, — спокойно сказал Билли. — Не дёргайтесь. Вы застряли до рассвета. Да что с вами такое?
Волы разразились долгим шипящим фырканьем, каким фыркает индийский скот, и толкались, теснились, разворачивались, топали, скользили и чуть не падали в грязь, свирепо хрюкая.
— Вы сейчас шеи себе свернёте, — сказал кавалерийский конь. — Чем вам не угодили белые люди? Я с ними живу.
— Они… едят… нас! Тяни! — сказал левый вол. Ярмо со звоном лопнуло, и они вместе тяжело затрусили прочь.
Я никогда прежде не знал, отчего индийский скот так боится англичан. Мы едим говядину — то, к чему не притронется ни один погонщик, — и скоту это, конечно, не нравится.
— Чтоб меня выпороли моими же вьючными цепями! Кто бы подумал, что две такие здоровенные туши потеряют голову? — сказал Билли.
— Ничего. Пойду посмотрю на этого человека. У белых людей, я знаю, по большей части в карманах что-нибудь да найдётся, — сказал кавалерийский конь.
— Тогда я тебя оставлю. Не могу сказать, чтобы я их особенно любил. К тому же белые люди, которым негде спать, скорее всего воры, а у меня на спине немало казённого имущества. Пойдём, малый, вернёмся к нашим коновязям. Доброй ночи, Австралия! Увидимся завтра на параде, надо полагать. Доброй ночи, старый Тюк Сена! Постарайся держать свои чувства в узде, ладно? Доброй ночи, Два Хвоста! Если будешь завтра проходить мимо нас на плацу, не труби. Это портит нам строй.
Мул Билли заковылял прочь развалистой хромотой старого служаки, а голова кавалерийского коня ткнулась мне в грудь, и я дал ему сухарей, пока Виксен, на редкость тщеславная собачонка, рассказывала ему небылицы о десятках лошадей, которых будто бы держим мы с ней.
— Я приеду завтра на парад в своей двуколке, — сказала она. — Где ты будешь?
— На левом фланге второго эскадрона. Я задаю шаг всему моему взводу, маленькая леди, — вежливо сказал он. — А теперь мне пора обратно к Дику. Хвост у меня весь в грязи, и ему придётся два часа хорошенько потрудиться, чтобы привести меня в порядок к параду.
Большой парад всех тридцати тысяч человек состоялся в тот же день после полудня, и у нас с Виксен было хорошее место совсем близко от вице-короля и эмира Афганистана в высокой большой чёрной каракулевой шапке с огромной алмазной звездой посередине. Первая часть смотра прошла под солнцем, и полки шли мимо волна за волной — ноги, шагавшие все разом, и пушки, все в одну линию, — пока у нас не зарябило в глазах. Потом под прекрасный кавалерийский галоп «Бонни Данди» подошла кавалерия, и Виксен, сидевшая в двуколке, навострила ухо. Второй эскадрон уланов промчался мимо, и там был кавалерийский конь — хвост как кручёный шёлк, голова прижата к груди, одно ухо вперёд, другое назад; он задавал шаг всему эскадрону, и ноги его ступали плавно, как вальс. Потом пошли большие пушки, и я увидел Два Хвоста и ещё двух слонов, запряжённых гуськом в сорокафунтовое осадное орудие, а позади шли двадцать пар волов. У седьмой пары было новое ярмо, и вид у неё был довольно скованный и усталый. Последними шли разборные горные пушки, и мул Билли выступал так, будто командовал всеми войсками, а сбруя его была смазана и начищена до блеска. Я один-одинёшенек прокричал «ура» мулу Билли, но он не взглянул ни вправо, ни влево.
Снова пошёл дождь, и некоторое время в тумане нельзя было разглядеть, что делают войска. Они выстроились большим полукругом поперёк равнины и развёртывались в линию. Эта линия росла, росла и росла, пока не протянулась на три четверти мили от фланга до фланга — одна сплошная стена людей, лошадей и пушек. Потом она двинулась прямо на вице-короля и эмира, и чем ближе она подходила, тем сильнее дрожала земля, как палуба парохода, когда машины работают полным ходом.
Если вы сами там не были, вы не можете себе представить, какое пугающее впечатление производит на зрителей это мерное надвигание войск, даже когда они знают, что это всего лишь смотр. Я взглянул на эмира. До той минуты он не выказывал ни тени удивления или чего-либо другого. Но теперь глаза у него стали делаться всё больше и больше, он подобрал поводья на шее коня и оглянулся. С минуту казалось, что он вот-вот выхватит саблю и прорубит себе дорогу сквозь англичан и англичанок в экипажах позади. Тут наступление остановилось как вкопанное, земля замерла, вся линия отдала честь, и тридцать оркестров разом заиграли. Это был конец смотра, и полки разошлись под дождём по своим лагерям, а пехотный оркестр грянул:
Шли звери по двое, по двое, ура! Шли звери по двое, по двое — Слон и батарейный мул, — И все забрались в Ковчег, Чтоб их дождик не хлестнул!
Потом я услышал, как старый седой длинноволосый вождь из Средней Азии, приехавший вместе с эмиром, расспрашивал туземного офицера.
— Скажи, — спросил он, — каким образом было сотворено это чудо?
И офицер ответил: «Был отдан приказ, и они повиновались».
— Но разве животные так же мудры, как люди? — спросил вождь.
— Они повинуются, как и люди. Мул, конь, слон или вол — он повинуется своему погонщику, погонщик — своему сержанту, сержант — своему лейтенанту, лейтенант — своему капитану, капитан — своему майору, майор — своему полковнику, полковник — своему бригадиру, командующему тремя полками, а бригадир — генералу, который повинуется вице-королю, а вице-король — слуга Императрицы. Вот как это делается.
— О, если бы так было в Афганистане! — сказал вождь. — Ведь у нас каждый повинуется только своей воле.
— И потому-то, — сказал туземный офицер, покручивая ус, — ваш эмир, которому вы не повинуетесь, должен приезжать сюда и получать приказы от нашего вице-короля.