Ночь коршун Ранн несёт с собой, Что выпустил на волю Манг ночной, — Стада в хлевах, в лачугах спят, Нас до зари не загнать назад! Вот час гордыни, час сил, — Час бивня, клыка и когтя. Внемлите зову! — Доброй охоты всем, Кто чтит Закон Джунглей свято! Ночная песнь в джунглях
Был седьмой час очень тёплого вечера в Сионийских холмах, когда Отец Волк проснулся после дневного отдыха, почесался, зевнул и вытянул лапы одну за другой, чтобы прогнать сонную одурь из их кончиков. Мать Волчица лежала, опустив свой большой серый нос на четверых кувыркающихся, повизгивающих волчат, и луна светила в устье пещеры, где все они жили. — Огрх! — сказал Отец Волк. — Пора снова на охоту. Он уже готов был прыгнуть вниз по склону, как вдруг маленькая тень с пушистым хвостом пересекла порог и проскулила: «Да сопутствует тебе удача, о Вождь Волков! И удачи и крепких белых зубов благородным детям твоим, дабы никогда не забывали они голодных в этом мире».
Это был шакал Табаки, Лизоблюд, — а индийские волки презирают Табаки за то, что он всюду рыщет, сеет раздоры, разносит сплетни и подъедает тряпки и обрывки кожи на деревенских мусорных кучах. Но они его и побаиваются, потому что Табаки чаще всех в джунглях впадает в бешенство, и тогда он забывает, что когда-либо кого-нибудь боялся, и мчится по лесу, кусая всё, что попадётся на пути. Даже тигр убегает и прячется, когда маленький Табаки бесится, ибо бешенство — самое позорное, что может постигнуть дикого зверя. Мы называем это водобоязнью, а они зовут это дивани — безумием — и спасаются бегством.
— Что ж, входи и смотри, — сухо сказал Отец Волк, — только еды здесь нет.
— Для волка нет, — сказал Табаки, — но для такого ничтожного создания, как я, и сухая кость — славный пир. Кто мы такие, Гидур-лог [шакалий народ], чтобы привередничать? Он прошмыгнул в глубь пещеры, отыскал там оленью кость с остатками мяса и, усевшись, весело принялся разгрызать её конец.
— Великое спасибо за славную трапезу, — сказал он, облизываясь. — Как прекрасны благородные дети! Какие у них большие глаза! И такие юные! Воистину, воистину, мне следовало бы помнить, что дети царей с самого рождения — уже мужи.
А надо сказать, Табаки не хуже любого другого знал, что нет ничего несчастливее, чем хвалить детей им в глаза. Ему было приятно видеть, как смутились Мать Волчица и Отец Волк.
Табаки сидел не шевелясь, радуясь учинённой пакости, а затем злобно сказал:
— Шер-Хан, Великий, переменил свои охотничьи угодья. Всю следующую луну он будет охотиться в этих холмах — так он мне сказал.
Шер-Хан был тигр, живший у реки Вайнганги, в двадцати милях отсюда.
— Не имеет он права! — сердито начал Отец Волк. — По Закону Джунглей он не вправе менять угодья, не предупредив как подобает. Он распугает всю дичь на десять миль кругом, а мне… мне теперь приходится добывать за двоих.
— Недаром мать прозвала его Лангри [Хромой], — спокойно сказала Мать Волчица. — Он с рождения хромает на одну лапу. Потому-то он и убивал только скот. Теперь жители деревень по Вайнганге злы на него, и он явился сюда, чтобы разозлить и наших деревенских. Они прочешут все джунгли, разыскивая его, когда он будет уже далеко, а нам с детьми придётся бежать, когда подожгут траву. Право, как мы благодарны Шер-Хану!
— Не передать ли ему вашу благодарность? — спросил Табаки.
— Вон! — рявкнул Отец Волк. — Вон отсюда, и охоться со своим хозяином. Довольно ты натворил зла за одну ночь.
— Ухожу, — спокойно сказал Табаки. — Вы и сами слышите Шер-Хана — вон он, внизу, в зарослях. Мог бы и не трудиться передавать весть.
Отец Волк прислушался и внизу, в долине, что сбегала к речке, услышал сухое, злое, рычащее, заунывное подвывание тигра, который ничего не поймал и которому всё равно, пусть хоть все джунгли об этом знают.
— Глупец! — сказал Отец Волк. — Начинать ночную работу с такого шума! Неужто он думает, что наши олени — то же, что его жирные волы с Вайнганги?
— Тсс. Не на вола и не на оленя охотится он нынче ночью, — сказала Мать Волчица. — На Человека.
Вой перешёл в какое-то гудящее мурлыканье, которое, казалось, неслось со всех сторон света. Это тот самый звук, что сбивает с толку дровосеков и цыган, ночующих под открытым небом, и порой заставляет их бежать прямо в пасть тигру.
— Человека! — сказал Отец Волк, оскалив все свои белые зубы. — Фу! Мало ему жуков и лягушек в прудах, что он вздумал есть Человека, да ещё на нашей земле!
Закон Джунглей, который ничего не приказывает без причины, запрещает всякому зверю есть Человека, кроме тех случаев, когда зверь убивает, чтобы показать детям, как убивать, — и тогда он должен охотиться за пределами угодий своей стаи или племени. Настоящая причина в том, что убийство человека рано или поздно оборачивается появлением белых людей на слонах, с ружьями, и сотен смуглых людей с гонгами, ракетами и факелами. И тогда страдают все в джунглях. Сами же звери объясняют это между собой тем, что Человек — самое слабое и беззащитное из всех живых существ и трогать его недостойно охотника. Говорят они также — и это правда, — что людоеды покрываются паршой и теряют зубы.
Мурлыканье становилось всё громче и оборвалось раскатистым, во всю глотку, «Ааарх!» тигриного прыжка.
Затем раздался вой — совсем не тигриный вой — Шер-Хана. «Промахнулся», — сказала Мать Волчица. «Что там такое?»
Отец Волк пробежал несколько шагов и услышал, как Шер-Хан, ворочаясь в кустарнике, свирепо ворчит и бормочет.
— У этого глупца не хватило ума ни на что, кроме как прыгнуть на костёр дровосеков, и он обжёг себе лапы, — проворчал Отец Волк. — С ним Табаки.
— Что-то поднимается в гору, — сказала Мать Волчица, дёрнув ухом. — Приготовься.
Кусты в чаще слегка зашуршали, и Отец Волк припал на задние лапы, готовясь к прыжку. И тогда, если бы вы смотрели, вы увидели бы самое удивительное на свете: волк остановился посреди прыжка. Он прыгнул прежде, чем разглядел, на что прыгает, а затем попытался удержаться. Вышло так, что он взвился прямо вверх на четыре или пять футов и опустился почти на то же место, откуда оттолкнулся.
— Человек! — отрывисто бросил он. — Человечий Детёныш. Смотри!
Прямо перед ним, держась за низкую ветку, стоял голый смуглый малыш, едва научившийся ходить, — такой мягкий, весь в ямочках комочек, какой никогда ещё не приходил ночью в волчью пещеру. Он поднял глаза на Отца Волка и засмеялся.
— Это и есть Человечий Детёныш? — сказала Мать Волчица. — Я никогда их не видала. Принеси его сюда.
Волк, привыкший переносить собственных детёнышей, может при нужде взять в пасть яйцо, не раздавив его, и хотя челюсти Отца Волка сомкнулись прямо на спине ребёнка, ни один зуб даже не оцарапал кожи, когда он опустил его среди волчат.
— Какой маленький! Какой голенький и… какой смелый! — ласково сказала Мать Волчица. Малыш протискивался между волчатами поближе к тёплой шкуре. — Ахай! Он ест вместе с остальными. Так вот он какой, Человечий Детёныш. Ну, была ли когда-нибудь на свете волчица, что могла похвастаться Человечьим Детёнышем среди своих детей?
— Слыхал я время от времени о таком, но только не в нашей Стае и не на моём веку, — сказал Отец Волк. — Он совсем без шерсти, и я мог бы убить его одним касанием лапы. Но гляди: он смотрит вверх и не боится.
Лунный свет перестал проникать в устье пещеры: огромная квадратная голова и плечи Шер-Хана просунулись во вход. Табаки позади него пищал: «Господин мой, господин мой, он вошёл сюда!»
— Шер-Хан оказывает нам великую честь, — сказал Отец Волк, но глаза его горели гневом. — Что нужно Шер-Хану?
— Моя добыча. Сюда пробежал Человечий Детёныш, — сказал Шер-Хан. — Его родители убежали. Отдайте его мне.
Шер-Хан, как и говорил Отец Волк, прыгнул на костёр дровосеков и был взбешён болью в обожжённых лапах. Но Отец Волк знал, что устье пещеры слишком узко, чтобы тигр мог пролезть внутрь. Даже там, где он стоял, плечам и передним лапам Шер-Хана было тесно, как было бы тесно человеку, вздумай он драться в бочке.
— Волки — Свободный Народ, — сказал Отец Волк. — Они слушаются Вожака Стаи, а не всякого полосатого убийцы скота. Человечий Детёныш наш — захотим, так и убьём его сами.
— «Захотим», «не захотим»! Что это за разговоры о хотении? Клянусь быком, которого я убил, неужто мне стоять, уткнувшись носом в вашу собачью конуру, и ждать того, что положено мне по праву? Это я, Шер-Хан, говорю с вами!
Рёв тигра наполнил пещеру громом. Мать Волчица стряхнула с себя волчат и прыгнула вперёд; глаза её, словно две зелёные луны во тьме, встретились с пылающими глазами Шер-Хана.
— А я, Ракша [Демон], отвечаю тебе. Человечий Детёныш мой, Лангри, — мой, и только мой! Он не будет убит. Он будет жить, чтобы бегать со Стаей и охотиться со Стаей; и в конце концов — попомни моё слово, охотник за голенькими детёнышами, лягушкоед, рыбоубийца, — он будет охотиться на тебя! А теперь убирайся отсюда, или, клянусь замбаром, которого я убила (я не ем заморённый скот), отправишься ты назад к своей матери, опалённый зверь джунглей, хромее, чем явился на свет! Прочь!
Отец Волк смотрел на это в изумлении. Он почти забыл те дни, когда добыл Мать Волчицу в честном бою с пятью другими волками, когда она бегала в Стае и звалась Демоном вовсе не из любезности. С Отцом Волком Шер-Хан, может, и потягался бы, но против Матери Волчицы устоять не мог: он знал, что там, где он стоит, вся выгода места на её стороне и она будет драться насмерть. Поэтому он, рыча, попятился из пещеры, а выбравшись, крикнул:
— Всякая собака лает у себя во дворе! Посмотрим, что скажет Стая о том, что вы приютили Человечьего Детёныша. Детёныш мой, и в конце концов он попадёт мне в зубы, о хвостатые воры!
Мать Волчица, тяжело дыша, бросилась на землю среди волчат, и Отец Волк серьёзно сказал ей:
— Тут Шер-Хан говорит правду. Детёныша нужно показать Стае. Неужто ты всё-таки оставишь его, Мать?
— Оставлю ли! — выдохнула она. — Он пришёл голый, ночью, один и очень голодный — и всё же не испугался! Гляди, он уже отпихнул одного из моих малышей в сторону. А этот хромой мясник убил бы его и удрал бы на Вайнгангу, а здешние деревенские в отместку обшарили бы все наши логова! Оставлю ли? Разумеется, оставлю. Лежи смирно, лягушонок. О ты, Маугли, — ибо Маугли-Лягушонком я назову тебя, — придёт время, когда ты будешь охотиться на Шер-Хана, как он охотился на тебя.
— Но что скажет наша Стая? — спросил Отец Волк.
Закон Джунглей вполне ясно гласит, что всякий волк, обзаведясь семьёй, может покинуть Стаю, к которой принадлежит. Но как только его волчата подрастут настолько, что смогут стоять на ногах, он обязан привести их на Совет Стаи, который обычно собирается раз в месяц, в полнолуние, чтобы остальные волки могли их узнать. После такого смотра волчата вольны бегать где хотят, и пока они не убьют своего первого оленя, никакие оправдания не принимаются, если взрослый волк из Стаи убьёт одного из них. Кара за это — смерть, если убийцу удастся найти; и если вы хоть минуту подумаете, то поймёте, что иначе и быть не может.
Отец Волк подождал, пока его волчата начнут понемногу бегать, а затем в ночь сбора Стаи повёл их, и Маугли, и Мать Волчицу к Скале Совета — вершине холма, усеянной камнями и валунами, среди которых могла бы укрыться сотня волков. Акела, огромный серый Одинокий Волк, водивший всю Стаю силой и хитростью, лежал, растянувшись во всю длину, на своём камне, а ниже сидели сорок с лишним волков всех размеров и мастей — от барсучьей масти ветеранов, что в одиночку справлялись с оленем, до молодых чёрных трёхлеток, которые только думали, что справятся. Одинокий Волк водил их уже год. В молодости он дважды попадал в волчий капкан, а однажды его избили и бросили, сочтя мёртвым, так что повадки и обычаи людей были ему знакомы. У Скалы почти не разговаривали. Волчата кувыркались друг через друга посреди круга, где сидели их матери и отцы, и время от времени какой-нибудь старый волк неслышно подходил к волчонку, внимательно его разглядывал и бесшумно возвращался на место. Иногда мать выталкивала своего волчонка подальше, на лунный свет, чтобы его уж наверняка не проглядели. Акела взывал со своего камня: «Вы знаете Закон, вы знаете Закон. Смотрите, смотрите хорошенько, о волки!» И встревоженные матери подхватывали клич: «Смотрите, смотрите хорошенько, о волки!»
Наконец — и шерсть на загривке Матери Волчицы поднялась дыбом, когда пришёл этот миг, — Отец Волк вытолкнул «Маугли-Лягушонка», как они его звали, на середину, и тот уселся там, смеясь и играя камешками, что блестели в лунном свете.
Акела так и не поднял головы с лап, а всё продолжал однообразно взывать: «Смотрите хорошенько!» Из-за скал донёсся глухой рёв — голос Шер-Хана, кричавшего: «Детёныш мой. Отдайте его мне. Какое дело Свободному Народу до Человечьего Детёныша?» Акела даже ухом не повёл. Он сказал лишь: «Смотрите хорошенько, о волки! Какое дело Свободному Народу до чьих-либо приказов, кроме приказов Свободного Народа? Смотрите хорошенько!»
Раздался хор низкого рычания, и молодой волк на четвёртом году жизни бросил Акеле вопрос Шер-Хана: «Какое дело Свободному Народу до Человечьего Детёныша?» А Закон Джунглей гласит, что если возникает спор о праве детёныша быть принятым в Стаю, за него должны вступиться по меньшей мере двое из Стаи, не считая отца и матери.
— Кто вступится за этого детёныша? — сказал Акела. — Кто из Свободного Народа скажет слово? Ответа не было, и Мать Волчица приготовилась к бою — она знала, что он станет для неё последним, если дело дойдёт до драки.
И тогда единственный, кроме волков, кого допускают на Совет Стаи, — Балу, сонный бурый медведь, который учит волчат Закону Джунглей, старый Балу, что может приходить и уходить когда вздумается, потому что ест одни орехи, коренья да мёд, — поднялся на задние лапы и заворчал.
— Человечий Детёныш… Человечий Детёныш? — сказал он. — Я вступаюсь за Человечьего Детёныша. В Человечьем Детёныше нет никакого вреда. Я не мастер говорить, но говорю правду. Пусть бегает со Стаей и будет принят вместе с остальными. Я сам буду его учить.
— Нужен ещё один, — сказал Акела. — Балу сказал своё слово, а он учитель наших волчат. Кто ещё скажет, кроме Балу?
В круг бесшумно спрыгнула чёрная тень. Это был Багира, Чёрная Пантера, весь чёрный как тушь, но с пантерьими отметинами, которые при определённом свете проступали, словно узор на муаре. Все знали Багиру, и никто не хотел становиться ему поперёк дороги, ибо он был хитёр, как Табаки, отважен, как дикий буйвол, и безрассуден, как раненый слон. Зато голос у него был мягок, как дикий мёд, что каплет с дерева, а шкура — нежнее пуха.
— О Акела, и вы, Свободный Народ, — промурлыкал он, — нет у меня права голоса в вашем собрании, но Закон Джунглей гласит, что если насчёт нового детёныша есть сомнение, не требующее убийства, то жизнь этого детёныша можно выкупить. А кому можно платить этот выкуп и кому нельзя, Закон не говорит. Прав ли я?
— Верно! Верно! — откликнулись молодые волки, которые вечно голодны. — Слушайте Багиру. Детёныша можно выкупить. Таков Закон.
— Зная, что не вправе говорить здесь, я прошу вашего позволения.
— Говори же, — закричали двадцать голосов.
— Убить голенького детёныша — позор. Кроме того, когда он вырастет, он, быть может, доставит вам больше потехи. Балу замолвил за него слово. И к слову Балу я прибавлю быка, жирного быка, только что убитого, не дальше полумили отсюда, если вы примете Человечьего Детёныша по Закону. Разве это трудно?
Поднялся гомон десятков голосов: «Что за важность? Он умрёт в зимние дожди. Он изжарится на солнце. Что худого может сделать нам голый лягушонок? Пусть бегает со Стаей. Где бык, Багира? Примем его!» И тогда раздался низкий, раскатистый голос Акелы: «Смотрите хорошенько, смотрите хорошенько, о волки!»
Маугли всё так же был поглощён камешками и не замечал, как волки подходили один за другим и разглядывали его. Наконец все они спустились с холма к убитому быку, и остались только Акела, Багира, Балу и волки из семьи Маугли. Шер-Хан всё ещё ревел в ночи: он был очень зол, что Маугли не отдали ему.
— Да, да, реви хорошенько, — пробормотал Багира себе в усы, — ибо придёт время, когда эта голая тварь заставит тебя реветь на иной лад, или я ничего не смыслю в людях.
— Это было сделано хорошо, — сказал Акела. — Люди и их детёныши очень мудры. Со временем он может стать подмогой.
— Воистину, подмогой в час нужды, ибо никто не может надеяться водить Стаю вечно, — сказал Багира.
Акела ничего не ответил. Он думал о том времени, что приходит к каждому вожаку каждой стаи, когда сила покидает его и он становится всё слабее и слабее, пока наконец волки не убьют его и не явится новый вожак — чтобы в свой черёд быть убитым.
— Уведи его, — сказал он Отцу Волку, — и воспитай как подобает одному из Свободного Народа.
Вот так Маугли и был принят в Сионийскую Стаю — за цену быка и по доброму слову Балу.
А теперь вам придётся смириться с тем, что мы перескочим через десять или одиннадцать лет и лишь догадываться будем о той чудесной жизни, какую Маугли вёл среди волков, потому что, если всё это описать, получилось бы видимо-невидимо книг. Он рос вместе с волчатами, хотя они, разумеется, стали взрослыми волками, когда он едва вышел из младенчества. И Отец Волк учил его своему ремеслу и тому, что значат все вещи в джунглях, пока каждый шорох в траве, каждое дуновение тёплого ночного воздуха, каждый крик сов над головой, каждый скрежет коготков летучей мыши, присевшей ненадолго на дерево, и каждый всплеск всякой рыбёшки, прыгнувшей в пруду, не стали значить для него ровно столько же, сколько для дельца значат дела его конторы. Когда он не учился, он сидел на солнце и спал, а потом ел и снова засыпал. Когда ему бывало грязно или жарко, он плавал в лесных прудах; а когда ему хотелось мёду (Балу говорил ему, что мёд и орехи ничуть не хуже сырого мяса), он лазил за ним на деревья — этому научил его Багира. Багира разлёгся, бывало, на ветке и звал: «Иди сюда, Маленький Брат», — и поначалу Маугли цеплялся за ветки, как ленивец, а потом стал перебрасываться с ветки на ветку почти так же смело, как серая обезьяна. Занимал он своё место и у Скалы Совета, когда собиралась Стая, и там обнаружил, что если пристально посмотреть на любого волка, тот будет вынужден опустить глаза, — и потому он, бывало, смотрел так забавы ради. А в другое время он вытаскивал длинные колючки из подушечек на лапах своих друзей, ибо волки ужасно страдают от колючек и репьёв в шерсти. По ночам он спускался по склону холма к возделанным полям и с большим любопытством разглядывал деревенских жителей в их хижинах, но людям он не доверял, потому что Багира показал ему квадратный ящик с падающей дверцей, так хитро спрятанный в джунглях, что Маугли чуть было в него не вошёл, и сказал ему, что это ловушка. Больше всего на свете он любил уходить с Багирой в тёмную, тёплую глубь леса, спать весь сонный день напролёт, а ночью смотреть, как Багира охотится. Багира убивал направо и налево, когда был голоден, и Маугли тоже — за одним исключением. Едва Маугли подрос настолько, чтобы понимать, Багира сказал ему, что он никогда не должен трогать скот, потому что его приняли в Стаю ценой жизни быка. «Все джунгли твои, — сказал Багира, — и ты можешь убивать всё, что тебе по силам убить; но ради быка, которым тебя выкупили, ты никогда не должен ни убивать, ни есть никакого скота, ни молодого, ни старого. Таков Закон Джунглей». Маугли верно слушался.
И он рос и набирался сил, как и должен расти мальчик, который не знает, что учит какие-то уроки, и которому на всём свете не о чем думать, кроме как о еде.
Мать Волчица раз или два говорила ему, что Шер-Хану доверять нельзя и что когда-нибудь Маугли должен будет убить Шер-Хана. Но если бы молодой волк помнил этот совет каждый час, то Маугли забыл его, потому что был всего лишь мальчиком, — хотя сам он назвал бы себя волком, если бы умел говорить на каком-нибудь человеческом языке.
Шер-Хан то и дело попадался ему на пути в джунглях, ибо, по мере того как Акела старел и слабел, хромой тигр крепко сдружился с молодыми волками Стаи, которые ходили за ним ради объедков, — чего Акела ни за что не позволил бы, если бы осмелился употребить свою власть в должной мере. А Шер-Хан льстил им и удивлялся, как это такие славные молодые охотники довольствуются тем, что ими верховодят умирающий волк и Человечий Детёныш. «Мне говорят, — приговаривал Шер-Хан, — что на Совете вы не смеете посмотреть ему в глаза». И молодые волки рычали и топорщили шерсть.
Багира, у которого повсюду были глаза и уши, кое-что об этом знал и раз или два прямо сказал Маугли, что когда-нибудь Шер-Хан его убьёт. Маугли смеялся и отвечал: «У меня есть Стая, и есть ты; да и Балу, хоть он и такой ленивый, мог бы ради меня разок-другой ударить. С чего мне бояться?»
Однажды, в очень жаркий день, Багире пришла в голову новая мысль — родилась она из чего-то, что он услышал. Может быть, ему сказал дикобраз Икки; но, когда они были в самой чаще джунглей и мальчик лежал, положив голову на прекрасную чёрную шкуру Багиры, тот сказал Маугли: «Маленький Брат, сколько раз говорил я тебе, что Шер-Хан — твой враг?»
— Столько раз, сколько орехов на той пальме, — сказал Маугли, который, само собой, не умел считать. — Ну и что? Я хочу спать, Багира, а у Шер-Хана только и есть что длинный хвост да громкие речи — как у павлина Мао.
— Но теперь не время спать. Балу знает это; я знаю; Стая знает; и даже глупые-преглупые олени знают. И Табаки тебе тоже говорил.
— Хо! Хо! — сказал Маугли. — Табаки недавно приходил ко мне с какими-то грубостями: будто я голый Человечий Детёныш и не гожусь даже земляные орехи выкапывать. Но я поймал Табаки за хвост и дважды хватил его о пальму, чтобы научить хорошим манерам.
— Это было глупо, ибо Табаки хоть и пакостник, но рассказал бы тебе кое о чём, что близко тебя касается. Открой глаза, Маленький Брат. Шер-Хан не посмеет убить тебя в джунглях. Но помни: Акела очень стар, и скоро настанет день, когда он не сможет убить своего оленя, и тогда он больше не будет вожаком. Многие из волков, что разглядывали тебя, когда тебя впервые привели на Совет, тоже состарились, а молодые волки верят, как научил их Шер-Хан, что Человечьему Детёнышу не место в Стае. Пройдёт немного времени, и ты станешь человеком.
— А что же такое человек, что ему нельзя бегать со своими братьями? — сказал Маугли. — Я родился в джунглях. Я слушался Закона Джунглей, и нет среди наших ни одного волка, из чьих лап я не вытащил бы колючки. Уж конечно, они мои братья!
Багира вытянулся во всю длину и прикрыл глаза. «Маленький Брат, — сказал он, — пощупай у меня под челюстью».
Маугли протянул свою сильную смуглую руку и под самым шелковистым подбородком Багиры, где могучие перекатывающиеся мускулы скрывала блестящая шерсть, нащупал маленькую проплешину.
— Никто в джунглях не знает, что я, Багира, ношу этот знак — след ошейника; а ведь я, Маленький Брат, родился среди людей, и среди людей умерла моя мать — в клетках царского дворца в Удайпуре. Потому-то я и заплатил за тебя выкуп на Совете, когда ты был маленьким голым детёнышем. Да, я тоже родился среди людей. Я никогда не видел джунглей. Меня кормили за решёткой из железной миски, пока однажды ночью я не почувствовал, что я Багира — Пантера, а не игрушка человека, и не сломал глупый замок одним ударом лапы и не ушёл. И оттого, что я выучил людские повадки, я стал в джунглях страшнее Шер-Хана. Разве не так?
— Да, — сказал Маугли, — все джунгли боятся Багиры — все, кроме Маугли.
— О, ты Человечий Детёныш, — очень нежно сказал Чёрная Пантера. — И как я вернулся в свои джунгли, так и ты в конце концов должен вернуться к людям — к людям, которые твои братья, — если тебя не убьют на Совете.
— Но почему… почему кому-то хочется меня убить? — спросил Маугли.
— Посмотри на меня, — сказал Багира. И Маугли пристально посмотрел ему прямо в глаза. Через полминуты большая пантера отвернула голову.
— Вот почему, — сказал он, переступив лапой по листьям. — Даже я не могу смотреть тебе в глаза, а ведь я родился среди людей и люблю тебя, Маленький Брат. Другие ненавидят тебя, потому что их глаза не могут выдержать твоего взгляда; потому что ты мудр; потому что ты вытаскивал колючки из их лап, — потому что ты человек.
— Я этого не знал, — угрюмо сказал Маугли и нахмурил густые чёрные брови.
— Что гласит Закон Джунглей? Бей первым, а голос подавай потом. Сама твоя беспечность выдаёт им, что ты человек. Но будь же мудр. Сердце говорит мне, что, когда Акела снова промахнётся на охоте, — а с каждой охотой ему всё труднее удержать оленя, — Стая обратится против него и против тебя. Они соберут Совет джунглей у Скалы, и тогда… и тогда… Придумал! — сказал Багира, вскочив. — Ступай-ка скорее вниз, к людским хижинам в долине, и возьми немного Красного Цветка, что они там растят, чтобы, когда придёт время, был у тебя друг сильнее даже, чем я, или Балу, или те из Стаи, что любят тебя. Добудь Красный Цветок.
Красным Цветком Багира называл огонь, ибо ни одно создание в джунглях не назовёт огонь его настоящим именем. Каждый зверь живёт в смертельном страхе перед ним и придумывает сотню способов сказать о нём иначе.
— Красный Цветок? — переспросил Маугли. — Тот, что растёт в сумерках возле их хижин. Я добуду его.
— Вот слова человечьего детёныша! — гордо сказал Багира. — Помни: он растёт в маленьких горшках. Добудь один поскорее и держи при себе до той поры, когда он понадобится.
— Хорошо! — сказал Маугли. — Я иду. Но уверен ли ты, о мой Багира, — он обвил рукой великолепную шею и заглянул глубоко в огромные глаза, — уверен ли ты, что всё это — дело Шер-Хана?
— Клянусь Сломанным Замком, что освободил меня, я уверен, Маленький Брат.
— Тогда, клянусь Быком, что выкупил меня, я сполна расплачусь за это с Шер-Ханом, да ещё, может статься, и с лихвой, — сказал Маугли и умчался прочь.
— Это человек. Это совсем человек, — сказал себе Багира, снова укладываясь. — О Шер-Хан, не бывало охоты чернее, чем твоя охота на лягушонка десять лет назад!
Маугли мчался далеко-далеко сквозь лес, бежал изо всех сил, и сердце горело в нём. Он добрался до пещеры, когда поднимался вечерний туман, перевёл дух и посмотрел вниз, в долину. Волчат не было дома, но Мать Волчица в глубине пещеры по его дыханию поняла, что её лягушонка что-то тревожит.
— Что случилось, сынок? — спросила она.
— Так, болтовня летучих мышей о Шер-Хане, — отозвался он. — Нынче ночью я охочусь на пашнях, — и он ринулся вниз сквозь кусты, к ручью на дне долины. Там он остановился, потому что услышал крики охотящейся Стаи, услышал рёв загнанного самбхура и фырканье, когда олень повернулся, готовый защищаться. Затем раздался злой, яростный вой молодых волков: «Акела! Акела! Пусть Одинокий Волк покажет свою силу. Дорогу вожаку Стаи! Прыгай, Акела!»
Должно быть, Одинокий Волк прыгнул и промахнулся, потому что Маугли услышал лязг его зубов, а потом визг, когда самбхур сбил его с ног передним копытом.
Больше он ждать не стал и помчался дальше; вой затихал позади, пока он бежал к пашням, где жили деревенские люди.
— Багира сказал правду, — выдохнул он, зарывшись в кучу коровьего корма у окна хижины. — Завтрашний день всё решит — и для Акелы, и для меня.
Потом он прижался лицом к самому окну и стал смотреть на огонь в очаге. Он видел, как жена пахаря вставала ночью и кормила его чёрными комьями. А когда настало утро и туманы стали совсем белыми и холодными, он увидел, как хозяйский ребёнок взял плетёный горшок, обмазанный изнутри глиной, насыпал в него раскалённых докрасна углей, сунул под одеяло и пошёл в хлев присматривать за коровами.
— И только-то? — сказал Маугли. — Если это может детёныш, то бояться нечего. Он зашагал за угол, встретил мальчика, взял у него из рук горшок и скрылся в тумане, а мальчик завопил от страха.
— Они очень похожи на меня, — сказал Маугли, дуя в горшок, как делала женщина. — Эта штука умрёт, если я не буду её кормить, — и он стал подбрасывать на красное веточки и сухую кору. На полпути вверх по холму он встретил Багиру; утренняя роса блестела на его шкуре, как лунные камни.
— Акела промахнулся, — сказал Багира. — Они убили бы его прошлой ночью, но им нужен был и ты. Они искали тебя на холме.
— Я был на пашнях. Я готов. Смотри! Маугли поднял горшок с огнём.
— Хорошо! Так вот, я видел, как люди суют в эту штуку сухую ветку, и вскоре на её конце расцветает Красный Цветок. А ты не боишься?
— Нет. Чего мне бояться? Теперь я вспоминаю — если только это не сон, — как прежде, чем стать Волком, я лежал возле Красного Цветка, и было тепло и хорошо.
Весь тот день Маугли просидел в пещере, ухаживая за горшком с огнём и окуная в него сухие ветки, чтобы поглядеть, что из этого выйдет. Он нашёл ветку, которая пришлась ему по душе, а вечером, когда Табаки явился к пещере и довольно грубо объявил, что его ждут на Скале Совета, Маугли смеялся до тех пор, пока Табаки не убежал. Потом Маугли пошёл на Совет, всё ещё смеясь.
Акела, Одинокий Волк, лежал не на своём камне, а рядом, в знак того, что место вожака Стаи свободно, а Шер-Хан со свитой волков, кормившихся его объедками, открыто расхаживал взад и вперёд, принимая лесть. Багира лежал рядом с Маугли, а горшок с огнём стоял у Маугли между колен. Когда все собрались, Шер-Хан заговорил — чего он никогда не посмел бы сделать, пока Акела был в расцвете сил.
— Он не имеет права, — прошептал Багира. — Скажи им это. Он собачий сын. Он испугается.
Маугли вскочил на ноги. — Свободный Народ, — крикнул он, — разве Шер-Хан водит Стаю? Какое дело тигру до того, кто нами вожак?
— Раз место вожака ещё свободно и раз меня попросили говорить… — начал Шер-Хан.
— Кто попросил? — сказал Маугли. — Разве все мы шакалы, чтобы пресмыкаться перед этим мясником скота? Кому быть вожаком Стаи — решает одна только Стая.
Раздались крики: «Молчи, человечий детёныш!» «Пусть говорит. Он соблюдал наш Закон», — и наконец старейшины Стаи прогремели: «Пусть говорит Мёртвый Волк». Когда вожак Стаи упустит добычу, его зовут Мёртвым Волком до конца его жизни, а она бывает недолгой.
Акела устало поднял старую голову:
— Свободный Народ, и вы тоже, шакалы Шер-Хана, двенадцать сезонов водил я вас на добычу и с добычи, и за всё это время ни один из вас не попал в западню и не был искалечен. Теперь я упустил добычу. Вы знаете, как был сплетён этот заговор. Вы знаете, как вы вывели меня на свежего, ещё не загнанного оленя, чтобы все увидели мою слабость. Ловко это было сделано. Ваше право — убить меня здесь, на Скале Совета, сейчас. А потому я спрашиваю: кто выйдет покончить с Одиноким Волком? Ибо по Закону Джунглей я вправе требовать, чтобы вы выходили по одному.
Настала долгая тишина, ибо ни один волк не желал в одиночку биться с Акелой насмерть. Тогда Шер-Хан взревел: «Ба! Что нам за дело до этого беззубого дурня? Он и так обречён умереть! Это Человечий Детёныш зажился на свете. Свободный Народ, он был моей добычей с самого начала. Отдайте его мне. Мне надоела эта блажь с человеком-волком. Десять сезонов он баламутит джунгли. Отдайте мне Человечьего Детёныша, или я буду охотиться здесь всегда и не оставлю вам ни косточки. Он человек, дитя человека, и я ненавижу его до мозга костей!»
Тогда больше половины Стаи завыло: «Человек! Человек! Что общего у человека с нами? Пусть уходит к своим».
— Чтобы он поднял против нас все деревни? — загремел Шер-Хан. — Нет, отдайте его мне. Он человек, и никто из нас не может смотреть ему в глаза.
Акела снова поднял голову и сказал: «Он ел нашу пищу. Он спал вместе с нами. Он загонял для нас дичь. Он не нарушил ни единого слова Закона Джунглей».
— И ещё: я заплатил за него быком, когда его принимали. Бык стоит немного, но за честь Багиры он, пожалуй, будет драться, — сказал Багира самым мягким своим голосом.
— Бык, уплаченный десять лет назад! — огрызнулась Стая. — Что нам кости десятилетней давности?
— А слово, данное тогда? — сказал Багира, оскалив из-под губы белые зубы. — Недаром вас зовут Свободным Народом!
— Человечьему детёнышу не место среди народа джунглей, — взвыл Шер-Хан. — Отдайте его мне!
— Он наш брат во всём, кроме крови, — продолжал Акела, — а вы хотите убить его здесь! Воистину, я зажился на свете. Одни из вас едят скот, а о других я слышал, что, наученные Шер-Ханом, вы бродите тёмными ночами и уносите детей с порогов деревенских домов. Поэтому я знаю, что вы трусы, и говорю с трусами. Верно, что я должен умереть, и жизнь моя ничего не стоит, не то я предложил бы её вместо жизни Человечьего Детёныша. Но ради Чести Стаи — пустяка, который вы позабыли, оставшись без вожака, — я обещаю: если вы отпустите Человечьего Детёныша к своим, то, когда придёт мой час умирать, я не оскалю на вас ни единого зуба. Я умру без боя. Это по меньшей мере сбережёт Стае три жизни. Больше я ничего не могу сделать; но, если хотите, я избавлю вас от позора — убить брата, за которым нет вины, брата, за которого поручились и которого выкупили в Стаю по Закону Джунглей.
— Он человек… человек… человек! — рычала Стая. И почти все волки стали собираться вокруг Шер-Хана, а хвост его уже начинал подёргиваться.
— Теперь дело в твоих руках, — сказал Багира Маугли. — Нам остаётся только драться.
Маугли выпрямился во весь рост, с горшком огня в руках. Потом он раскинул руки и зевнул прямо в лицо Совету; но в душе он кипел от ярости и горя, ибо волки, как это водится у волков, никогда не говорили ему, как они его ненавидят. — Слушайте вы! — крикнул он. — Ни к чему этот собачий брёх. Вы столько раз твердили мне сегодня, что я человек (а ведь я до конца жизни остался бы с вами волком), что я чувствую: ваши слова правдивы. Поэтому я больше не зову вас братьями, а зову саг [собаками], как и подобает человеку. Что вы сделаете и чего не сделаете — решать не вам. Это решу я; и чтобы нам яснее видеть, в чём дело, я, человек, принёс сюда немного Красного Цветка, которого вы, собаки, боитесь.
Он швырнул горшок с огнём на землю, и красные угли подожгли пучок сухого мха; мох вспыхнул, и весь Совет в ужасе отпрянул перед взметнувшимся пламенем.
Маугли совал сухую ветку в огонь, пока сучки не занялись и не затрещали, а потом закружил её над головой среди припавших к земле волков.
— Ты хозяин, — вполголоса сказал Багира. — Спаси Акелу от смерти. Он всегда был тебе другом.
Акела, суровый старый волк, ни разу в жизни не просивший пощады, бросил на Маугли один-единственный жалобный взгляд; мальчик стоял совсем нагой, и длинные чёрные волосы метались по его плечам в свете пылающей ветки, от которой тени прыгали и дрожали.
— Хорошо! — сказал Маугли, медленно оглядываясь. — Я вижу, что вы собаки. Я ухожу от вас к своему народу — если это мой народ. Джунгли для меня закрыты, и я должен забыть ваши речи и вашу дружбу. Но я буду милосерднее вас. Оттого что я был вам почти что братом по крови, я обещаю: когда я стану человеком среди людей, я не предам вас людям, как вы предали меня. Он пнул огонь ногой, и искры взметнулись вверх. — Пусть не будет войны ни между кем из нас в Стае. Но прежде чем уйти, я должен заплатить один долг. Он шагнул туда, где сидел Шер-Хан, тупо моргая на пламя, и схватил его за клок шерсти на подбородке. Багира пошёл следом — на всякий случай. — Встать, пёс! — крикнул Маугли. — Встань, когда говорит человек, не то я подожгу твою шкуру!
Уши Шер-Хана прижались к голове, и он зажмурился, потому что пылающая ветка была совсем близко.
— Этот убийца скота сказал, что убьёт меня на Совете, потому что не убил, когда я был детёнышем. Вот так, вот так мы, люди, бьём собак. Шевельни хоть усом, Лангри, и я забью Красный Цветок тебе в глотку! Он бил Шер-Хана веткой по голове, а тигр скулил и подвывал в смертельном страхе.
— Тьфу! Опалённая лесная кошка — пошёл вон! Но запомни: когда я в другой раз приду на Скалу Совета, как подобает приходить человеку, на голове у меня будет шкура Шер-Хана. А что до остального — Акела свободен и будет жить как пожелает. Вы не убьёте его, потому что такова моя воля. И не думаю, что вы станете и дальше сидеть здесь, вывалив языки, будто вы важные особы, а не собаки, которых я гоню прочь — вот так! Пошли! На конце ветки яростно полыхал огонь, и Маугли разил направо и налево по всему кругу, и волки с воем бросались бежать, а искры прожигали им шерсть. Наконец остались только Акела, Багира да, может быть, десяток волков, что встали на сторону Маугли. И тогда у Маугли внутри что-то заболело — так, как ещё ни разу в жизни у него не болело, — у него перехватило дыхание, он всхлипнул, и слёзы потекли у него по лицу.
— Что это? Что это? — сказал он. — Я не хочу уходить из джунглей и не знаю, что это такое. Я умираю, Багира?
— Нет, Маленький Брат. Это всего лишь слёзы, какие бывают у людей, — сказал Багира. — Теперь я знаю, что ты человек, а не человечий детёныш. Отныне джунгли и вправду закрыты для тебя. Пусть текут, Маугли. Это всего лишь слёзы. И Маугли сидел и плакал так, словно сердце у него разрывалось на части; а прежде он ни разу в жизни не плакал.
— Теперь, — сказал он, — я пойду к людям. Но сначала я должен проститься с матерью. И он пошёл к пещере, где она жила с Отцом Волком, и плакал, уткнувшись в её шерсть, а четверо волчат горестно выли.
— Вы меня не забудете? — спросил Маугли.
— Никогда, пока мы можем идти по следу, — сказали волчата. — Приходи к подножию холма, когда станешь человеком, и мы будем говорить с тобой; а по ночам мы будем приходить на пашни играть с тобой.
— Приходи скорее! — сказал Отец Волк. — О мудрый лягушонок, возвращайся скорее, ибо мы стары, твоя мать и я.
— Приходи скорее, — сказала Мать Волчица, — голенький мой сынок. Ибо, слушай, дитя человека, я любила тебя больше, чем любила когда-либо своих волчат.
— Я непременно приду, — сказал Маугли. — А когда приду, то затем, чтобы расстелить шкуру Шер-Хана на Скале Совета. Не забывайте меня! Скажите всем в джунглях, чтобы никогда меня не забывали!
Занимался рассвет, когда Маугли один спустился по склону холма навстречу тем таинственным существам, что зовутся людьми.
