Все дети, кроме одного, вырастают. Довольно скоро они узнают, что вырастут, и Венди узнала об этом вот как. Однажды, когда ей было два года, она играла в саду, сорвала ещё один цветок и побежала с ним к маме. Наверное, вид у неё был совершенно очаровательный, потому что миссис Дарлинг прижала руку к сердцу и воскликнула: «Ах, ну почему ты не можешь остаться такой навсегда!» Больше они об этом не говорили, но с тех пор Венди знала, что ей придётся вырасти. После двух лет это всегда знаешь. Два года — это начало конца.
Жили они, разумеется, в доме номер четырнадцать, и, пока не появилась Венди, главной в семье была её мама. Это была прелестная дама с романтическим складом ума и таким милым насмешливым ртом. Её романтический ум был похож на те крошечные шкатулочки, вложенные одна в другую, что привозят с загадочного Востока: сколько их ни открывай, всегда найдётся ещё одна; а на её милом насмешливом рте жил один поцелуй, который Венди никак не могла заполучить, хотя вот же он был, у всех на виду, в правом уголке.
Мистер Дарлинг добился её руки вот как: многие джентльмены, которые были мальчиками, когда она была девочкой, разом обнаружили, что любят её, и все бегом бросились к её дому делать предложение — все, кроме мистера Дарлинга, который взял кэб и проскочил первым; так она ему и досталась. Досталась ему вся, кроме самой потаённой шкатулочки и поцелуя. О шкатулочке он так и не узнал, а за поцелуем со временем перестал охотиться. Венди думала, что Наполеон сумел бы его добыть, но я так и вижу, как он пытается, а потом уходит в ярости, хлопнув дверью.
Мистер Дарлинг любил хвастаться Венди, что её мама не только любит его, но и уважает. Он был из тех глубоких умов, что разбираются в акциях и облигациях. Конечно, по-настоящему в них не разбирается никто, но у него был вид человека вполне знающего, и он частенько говорил, что акции поднялись, а облигации упали, таким тоном, что любая женщина прониклась бы к нему уважением.
Миссис Дарлинг венчалась в белом и поначалу вела хозяйственные книги безупречно, почти с восторгом, будто это была игра, — не пропадало ни одной брюссельской капусточки; но мало-помалу из записей стали выпадать целые кочаны цветной капусты, а вместо них появились рисунки младенцев без лиц. Она рисовала их, когда ей следовало подводить итоги. Это были догадки миссис Дарлинг.
Первой появилась Венди, потом Джон, потом Майкл.
Неделю-другую после рождения Венди было неясно, смогут ли они её оставить, ведь это был ещё один рот, который надо кормить. Мистер Дарлинг ужасно ею гордился, но был человеком очень честным и сидел на краю кровати миссис Дарлинг, держа её за руку и подсчитывая расходы, а она умоляюще на него смотрела. Ей хотелось рискнуть, будь что будет, но это было не в его духе; его дух требовал карандаша и листка бумаги, и если она сбивала его своими подсказками, приходилось начинать всё сначала.
— Только не перебивай, — умолял он её.
— Здесь у меня один фунт семнадцать, и два шиллинга шесть пенсов в конторе; в конторе я могу отказаться от кофе, скажем, десять шиллингов, итого два фунта девять и шесть, да твои восемнадцать и три — получается три девять семь, да пять ноль ноль в моей чековой книжке — получается восемь девять семь… кто это там шевелится?.. восемь девять семь, пишем семь, в уме… не говори ничего, родная… и ещё фунт, который ты одолжила тому человеку, что приходил к дверям… тише, детка… пишем детку, в уме… ну вот, ты меня сбила!.. я сказал девять девять семь? да, я сказал девять девять семь; вопрос в том, сможем ли мы протянуть год на девяти девяти семи?
— Конечно, сможем, Джордж! — воскликнула она. Но она была пристрастна в пользу Венди, а он, право же, был из них двоих личностью более возвышенной.
— Не забывай про свинку, — предостерёг он её чуть ли не грозно и снова принялся за своё. — Свинка — один фунт, так я и записал, но, боюсь, выйдет скорее шиллингов тридцать… не говори ничего… корь — один фунт пять, краснуха — полгинеи, итого два фунта пятнадцать и шесть… не маши пальцем… коклюш, скажем, пятнадцать шиллингов… — и так далее, и всякий раз сумма выходила иная; но в конце концов Венди всё-таки проскочила, когда свинку урезали до двенадцати шиллингов шести пенсов, а обе кори посчитали за одну.
С Джоном было такое же волнение, а Майкл проскочил и вовсе чудом; но оставили обоих, и вскоре можно было увидеть, как все трое шагают гуськом в детский сад мисс Фулсом в сопровождении своей няни.
Миссис Дарлинг любила, чтобы всё было как полагается, а мистер Дарлинг страстно желал быть в точности как соседи; поэтому, разумеется, у них была няня. А поскольку они были бедны — столько молока выпивали дети, — няней у них служила чопорная собака-ньюфаундленд по имени Нэна, которая до того, как её наняли Дарлинги, никому в особенности не принадлежала. Впрочем, она всегда считала детей важными персонами, и Дарлинги познакомились с ней в Кенсингтонском саду, где она проводила почти всё свободное время, заглядывая в детские коляски, и где её терпеть не могли нерадивые нянюшки: она провожала их до дому и жаловалась на них хозяйкам. Няней она оказалась сущим сокровищем. Как тщательно она купала детей и как вскакивала в любой час ночи, стоило кому-нибудь из её подопечных хоть чуть-чуть пискнуть! Её конура, разумеется, стояла в детской. У неё был настоящий талант угадывать, когда кашель — пустяк, на который не стоит обращать внимания, а когда пора повязывать на горло чулок. До последнего своего дня она верила в старинные средства вроде листьев ревеня и презрительно фыркала, слыша все эти новомодные разговоры про микробов и прочее. Глядеть, как она провожает детей в школу, было настоящим уроком благопристойности: она степенно шла рядом, пока они вели себя хорошо, и подталкивала их лбом обратно в строй, если они отбивались. В те дни, когда Джон играл в футбол, она ни разу не забыла его свитер, а на случай дождя обычно несла в зубах зонтик. В школе мисс Фулсом есть комната в полуподвале, где ждут няни. Они сидели на скамейках, а Нэна лежала на полу, но только этим они и отличались. Няни делали вид, что не замечают её, будто она ниже их по положению, а она презирала их пустую болтовню. Она не жаловала визиты подруг миссис Дарлинг в детскую, но если уж те приходили, то первым делом сдёргивала с Майкла передник и надевала на него другой, с голубой тесьмой, разглаживала Венди и наскоро приглаживала Джону волосы.
Невозможно было вести детскую правильнее, и мистер Дарлинг это знал, и всё же порой он с беспокойством задавался вопросом, не судачат ли соседи.
Ему приходилось думать о своём положении в Сити.
Нэна беспокоила его и по другой причине. Иногда ему казалось, что она им не восхищается. — Я знаю, Джордж, что она тобой ужасно восхищается, — уверяла его миссис Дарлинг и подавала детям знак быть с папой особенно ласковыми. Затем начинались чудесные танцы, к которым иногда дозволялось присоединиться единственной, кроме Нэны, прислуге — Лизе. Какой же крохой она выглядела в длинной юбке и горничном чепце, хотя, нанимаясь, клялась, что ей давно уже стукнуло десять. Как весело было в этой кутерьме! А веселее всех была миссис Дарлинг: она кружилась так неистово, что от неё был виден один только поцелуй, и если бы вы тогда на неё кинулись, то, может быть, и поймали бы его. Не было на свете семьи проще и счастливее — до тех пор, пока не явился Питер Пэн.
Впервые миссис Дарлинг узнала о Питере, когда наводила порядок в мыслях своих детей. У всякой хорошей матери есть обычай: каждый вечер, когда дети уснут, рыться у них в головах и прибирать всё к следующему утру, раскладывая по местам множество вещиц, которые за день разбрелись кто куда. Если бы вы могли не заснуть (но, разумеется, вы не можете), вы увидели бы, как этим занимается ваша собственная мама, и вам было бы очень интересно за ней понаблюдать. Это очень похоже на уборку в ящиках комода. Вы увидели бы, как она стоит на коленях и, должно быть, с усмешкой задерживается на кое-каком вашем содержимом, гадая, где же вы такое подобрали, делает открытия приятные и не очень, прижимает одно к щеке, будто оно мягкое, как котёнок, а другое торопливо убирает с глаз долой. Когда вы просыпаетесь утром, все шалости и дурные страсти, с которыми вы легли спать, уже сложены в маленькие свёртки и убраны на самое дно вашего ума, а сверху, хорошенько проветренные, разложены ваши самые славные мысли — бери и надевай.
Не знаю, видели ли вы когда-нибудь карту человеческого ума. Доктора иногда рисуют карты других ваших частей, и ваша собственная карта может оказаться необычайно занятной, но попробуйте застать их за тем, как они рисуют карту детского ума, который не только запутан, но ещё и всё время кружится. На ней есть зигзаги, точь-в-точь как график вашей температуры на листке, и это, наверное, дороги на острове, потому что Нетландия — всегда более или менее остров, с поразительными цветными пятнами то тут, то там, с коралловыми рифами и лихими на вид судёнышками на горизонте, с дикарями и пустынными логовами, с гномами, которые по большей части портные, с пещерами, по которым течёт река, с принцами, у которых по шесть старших братьев, с хижиной, что вот-вот развалится, и с одной совсем крошечной старушкой с крючковатым носом. Карта была бы простой, будь это всё, но там есть ещё первый день в школе, Закон Божий, отцы, круглый пруд, рукоделие, убийства, казни через повешение, глаголы, требующие дательного падежа, день шоколадного пудинга, первые подтяжки, «скажите тридцать три», три пенса за то, что сам вырвал себе зуб, и так далее, и то ли всё это части острова, то ли сквозь него просвечивает другая карта, и всё это довольно запутанно, тем более что ничто не стоит на месте.
Разумеется, Нетландии бывают очень разные. У Джона, например, была лагуна, над которой летали фламинго, а Джон в них стрелял, тогда как у Майкла, который был совсем маленьким, был фламинго, над которым летали лагуны. Джон жил в перевёрнутой лодке на песке, Майкл — в вигваме, Венди — в домике из ловко сшитых листьев. У Джона не было друзей, у Майкла друзья были по ночам, у Венди был ручной волчонок, брошенный родителями, но в целом Нетландии похожи друг на друга, как родственники, и если бы они постояли смирно в ряд, вы сказали бы, что нос у них один на всех, и так далее. К этим волшебным берегам играющие дети вечно причаливают свои лодочки-плетёнки. Мы тоже бывали там; мы и теперь слышим шум прибоя, хоть больше нам туда не причалить.
Из всех восхитительных островов Нетландия — самый уютный и компактный: не большой и раскидистый, знаете ли, с томительными расстояниями от одного приключения до другого, а славно набитый ими доверху. Когда играешь в него днём, со стульями и скатертью, он ничуть не страшен, но в те две минуты, что остаются до сна, он становится совсем настоящим. Вот для чего нужны ночники.
Иногда, странствуя по умам своих детей, миссис Дарлинг находила вещи, которых не могла понять, и самой загадочной из них было слово «Питер». Никакого Питера она не знала, и всё же он то и дело попадался в головах у Джона и Майкла, а ум Венди начал покрываться им сплошь, как каракулями. Это имя было выведено жирнее всех прочих слов, и, вглядываясь в него, миссис Дарлинг почувствовала, что вид у него какой-то странно задиристый.
— Да, он немножко задавака, — с сожалением признала Венди. Мама её как раз расспрашивала.
— Но кто он такой, моя радость?
— Это Питер Пэн, мама, ты же знаешь.
Сначала миссис Дарлинг не знала, но, мысленно вернувшись в детство, всё же припомнила какого-то Питера Пэна, который, говорили, живёт с феями. О нём ходили странные истории — например, будто, когда дети умирают, он провожает их часть пути, чтобы им не было страшно. В то время она в него верила, но теперь, будучи замужней и вполне благоразумной дамой, сильно сомневалась, существует ли такой на самом деле.
— Кроме того, — сказала она Венди, — он бы уже давно вырос.
— О нет, он не вырос, — уверенно заверила её Венди, — и он как раз с меня ростом. Она имела в виду, что он с неё ростом и умом, и телом; она не знала, откуда это знает, — просто знала.
Миссис Дарлинг посоветовалась с мистером Дарлингом, но он лишь пренебрежительно улыбнулся. — Попомни мои слова, — сказал он, — это Нэна вбивает им в головы всякую чепуху; как раз такая мысль и могла прийти в голову собаке. Не обращай внимания, и всё само пройдёт.
Но само оно не прошло, и вскоре этот несносный мальчишка не на шутку перепугал миссис Дарлинг.
С детьми случаются удивительнейшие приключения, и это их ничуть не тревожит. Например, они могут через неделю после события вспомнить и упомянуть, что, гуляя в лесу, встретили своего покойного отца и поиграли с ним. Вот так же, мимоходом, Венди однажды утром сделала тревожное признание. На полу детской нашли несколько древесных листьев, которых там точно не было, когда дети ложились спать, и миссис Дарлинг ломала над ними голову, когда Венди со снисходительной улыбкой сказала:
— Наверняка это опять тот самый Питер!
— Что ты хочешь сказать, Венди?
— Как нехорошо с его стороны не вытирать ноги, — вздохнула Венди. Она была аккуратной девочкой.
Самым будничным тоном она объяснила, что, по её мнению, Питер иногда приходит ночью в детскую, садится в изножье её кровати и играет ей на свирели. К сожалению, она ни разу не просыпалась, так что не знала, откуда это знает, — просто знала.
— Что за глупости ты говоришь, сокровище моё. Никто не может войти в дом, не постучав.
— По-моему, он входит через окно, — сказала она.
— Милая моя, но ведь это три этажа над землёй.
— А разве листья лежали не у самого окна, мама?
Это была чистая правда: листья нашли совсем рядом с окном.
Миссис Дарлинг не знала, что и думать, потому что Венди всё это казалось таким естественным, что нельзя было просто отмахнуться, сказав, что ей это приснилось.
— Дитя моё, — воскликнула мать, — почему же ты не рассказала мне об этом раньше?
— Я забыла, — беспечно ответила Венди. Она торопилась к завтраку.
Ну конечно же, ей это просто приснилось.
Но, с другой стороны, были ведь листья. Миссис Дарлинг очень внимательно их рассмотрела: это были листья-скелетики, одни прожилки, но она была уверена, что ни одно дерево в Англии таких не растит. Она ползала по полу со свечой, высматривая следы чужой ноги. Она пошуровала кочергой в дымоходе и простучала стены. Она спустила из окна до самого тротуара мерную ленту — вышло тридцать футов отвесной стены, и ни единой водосточной трубы, по которой можно было бы взобраться.
Разумеется, Венди это приснилось.
Но Венди это не приснилось, как показала уже следующая ночь — та самая ночь, с которой, можно сказать, и начались необыкновенные приключения этих детей.
В ту ночь, о которой идёт речь, все дети опять лежали в постелях. Вечер у Нэны как раз был выходной, и миссис Дарлинг сама их выкупала и пела им, пока они один за другим не отпустили её руку и не соскользнули в страну сна.
Все они выглядели так надёжно укрытыми и уютными, что теперь она лишь улыбнулась своим страхам и спокойно села шить у камина.
Шила она для Майкла, которому ко дню рождения полагались первые настоящие рубашки. Но у камина было тепло, детскую тускло освещали три ночника, и вскоре шитьё опустилось миссис Дарлинг на колени. Потом голова её склонилась — ах, как изящно! Она уснула. Взгляните на них, на всех четверых: Венди и Майкл вон там, Джон здесь, а миссис Дарлинг у камина. Надо было зажечь и четвёртый ночник.
Пока она спала, ей приснился сон. Ей снилось, что Нетландия подошла слишком близко и что из неё прорвался какой-то странный мальчик. Он её не испугал: ей казалось, что она уже видела его прежде — в лицах многих женщин, у которых нет детей. Быть может, его можно увидеть и в лицах некоторых матерей. Но в её сне он разорвал пелену, что заслоняет Нетландию, и она увидела, как Венди, Джон и Майкл подглядывают в прореху.
Сам по себе сон был бы пустяком, но, пока ей снилось всё это, окно детской распахнулось от ветра, и на пол и вправду спрыгнул мальчик. С ним был странный огонёк, не больше вашего кулака, который носился по комнате, будто живой, и, думаю, это он и разбудил миссис Дарлинг.
Она с криком вскочила, увидела мальчика и почему-то сразу поняла, что это Питер Пэн. Будь там вы, или я, или Венди, мы бы заметили, что он очень похож на поцелуй миссис Дарлинг. Это был прелестный мальчик, одетый в листья-скелетики и в соки, что сочатся из деревьев, но самое пленительное в нём было то, что у него сохранились все молочные зубы. Увидев, что перед ним взрослая, он заскрежетал на неё своими маленькими жемчужинками.