— Я здесь! — крикнула Алиса, в суматохе совсем забыв, как сильно она выросла за последние несколько минут, и вскочила так поспешно, что задела краем юбки скамью присяжных и опрокинула её, и все присяжные посыпались прямо на головы толпы внизу и барахтались там, очень напомнив ей аквариум с золотыми рыбками, который она нечаянно опрокинула на прошлой неделе.
— Ой, простите, пожалуйста! — в полном смятении воскликнула она и принялась поднимать их так быстро, как только могла: случай с золотыми рыбками не выходил у неё из головы, и ей смутно казалось, что их нужно немедленно собрать и посадить обратно на скамью, иначе они погибнут.
— Суд не может продолжаться, — очень строго сказал Король, — пока все присяжные не вернутся на свои места, все до единого, — повторил он с большим нажимом, пристально глядя на Алису.
Алиса взглянула на скамью присяжных и увидела, что второпях посадила Ящерку вниз головой, и бедняжка уныло помахивал хвостом, не в силах пошевелиться. Она быстро вытащила его и усадила как следует. «Хотя это не так уж важно, — сказала она себе. — По-моему, проку от него в суде будет одинаково, что головой вверх, что головой вниз».
Как только присяжные немного оправились от потрясения, а их доски и грифели нашлись и были им возвращены, они с большим усердием принялись записывать историю происшествия — все, кроме Ящерки, который, казалось, был так потрясён, что ни на что не был способен и только сидел, разинув рот и уставившись в потолок зала.
— Что тебе известно об этом деле? — спросил Король у Алисы.
— Ничего, — сказала Алиса.
— Совсем ничего? — настаивал Король.
— Совсем ничего, — сказала Алиса.
— Это очень важно, — сказал Король, повернувшись к присяжным. Те уже начали было записывать это на досках, но тут вмешался Белый Кролик: «Ваше величество, конечно, хотели сказать „неважно“», — произнёс он очень почтительно, но при этом хмурился и строил Королю рожи.
— Неважно, конечно, это я и хотел сказать, — поспешно сказал Король и продолжал вполголоса про себя:
— Важно — неважно — неважно — важно… — будто пробовал, какое слово звучит лучше.
Одни присяжные записали «важно», а другие — «неважно». Алиса это видела, потому что стояла достаточно близко, чтобы заглянуть в их доски. «Но это совершенно всё равно», — подумала она.
Тут Король, который уже некоторое время что-то усердно писал в записной книжке, прокудахтал: «Тишина!» — и прочёл из своей книжки: «Правило сорок второе. Всем, кто ростом выше мили, покинуть зал суда».
Все посмотрели на Алису.
— Во мне нет мили, — сказала Алиса.
— Есть, — сказал Король.
— Почти две мили, — добавила Королева.
— Ну, всё равно я не уйду, — сказала Алиса. — И вообще, это не настоящее правило: вы его только что придумали.
— Это самое старое правило в книге, — сказал Король.
— Тогда оно должно быть правилом номер один, — сказала Алиса.
Король побледнел и поспешно захлопнул записную книжку. «Обсудите вердикт», — тихим, дрожащим голосом сказал он присяжным.
— Ваше величество, это ещё не все доказательства, — сказал Белый Кролик, поспешно вскакивая. — Вот только что подобрали эту бумагу.
— Что в ней? — спросила Королева.
— Я её ещё не вскрывал, — сказал Белый Кролик, — но, похоже, это письмо, написанное подсудимым… э-э… кому-то.
— Так оно и должно быть, — сказал Король, — если только оно не написано никому, а так, знаешь ли, обычно не бывает.
— А кому оно адресовано? — спросил один из присяжных.
— Оно вообще никому не адресовано, — сказал Белый Кролик. — Собственно, снаружи ничего не написано. Говоря это, он развернул бумагу и добавил: — Это и не письмо вовсе, а стихи.
— А почерк подсудимого? — спросил другой присяжный.
— Нет, не его, — сказал Белый Кролик, — и это самое странное. (У всех присяжных сделался озадаченный вид.)
— Должно быть, он подделал чужой почерк, — сказал Король. (Лица присяжных снова прояснились.)
— Ваше величество, — сказал Валет, — я этого не писал, и они не докажут, что писал: в конце нет подписи.
— Раз ты не подписался, — сказал Король, — дело от этого только хуже. Значит, ты замышлял что-то дурное, иначе подписался бы, как честный человек.
Тут все захлопали: это было первое по-настоящему умное замечание, которое Король сделал за весь день.
— Это доказывает его вину, — сказала Королева.
— Ничего это не доказывает! — сказала Алиса. — Вы ведь даже не знаете, о чём там стихи!
— Читай, — сказал Король.
Белый Кролик надел очки. «С чего прикажете начать, ваше величество?» — спросил он.
— Начни с начала, — важно сказал Король, — и продолжай, пока не дойдёшь до конца. Тогда остановись.
Вот какие стихи прочёл Белый Кролик:
«Мне говорят, ты был у ней И обо мне шепнул ему; Она меня хвалила всем, Но, мол, я плавать не могу.
Он им сказал, что я не шёл (Мы знаем: правда это так); А если дело в ход пойдёт — Тогда с тобою будет как?
Я ей — одну, они ему — две, Ты нам — три или больше дал; Все от него вернулись к тебе, Хоть раньше я их все держал.
Коль я или она, увы, Окажемся в беде такой, Он верит: их своей рукой Освободишь — как были мы.
Мне мнилось, ты была (до той Поры, как с ней был приступ тот) Помехой, вставшею стеной Меж ним, и нами, и вот этим вот.
Не дай ему узнать, что их Она любила всех сильней: Ведь это тайна — от других, Навек — лишь между нас, друзей.»
— Это самое важное доказательство из всех, что мы пока слышали, — сказал Король, потирая руки. — Так что теперь пусть присяжные —
— Если хоть один из них сумеет это объяснить, — сказала Алиса (она так выросла за последние несколько минут, что ничуть не боялась перебить Короля), — я дам ему шесть пенсов. По-моему, тут нет ни капли смысла.
Присяжные все записали на досках: «Она считает, что тут нет ни капли смысла», — но ни один из них не попытался объяснить, что написано на бумаге.
— Если смысла в них нет, — сказал Король, — это избавляет нас от уймы хлопот, знаешь ли: ведь тогда и искать его незачем. А впрочем, не знаю, — продолжал он, расправив стихи на колене и глядя на них одним глазом, — кажется, какой-то смысл я в них всё-таки вижу. «…Но, мол, я плавать не могу…» Ты ведь плавать не умеешь, а? — добавил он, повернувшись к Валету.
Валет печально покачал головой. «Разве по мне похоже?» — сказал он. (Похоже ничуть не было: ведь он был целиком сделан из картона.)
— Пока всё сходится, — сказал Король и продолжал бормотать стихи себе под нос: — «Мы знаем: правда это так…» — это присяжные, само собой… «Я ей — одну, они ему — две…» — да ведь это, верно, то, что он сделал с пирожками, понимаешь ли…
— Но дальше-то сказано: «Все от него вернулись к тебе», — сказала Алиса.
— Ну так вот же они! — торжествующе сказал Король, указывая на пирожки на столе. — Яснее ясного. А вот ещё: «…как с ней был приступ тот…» У тебя ведь, дорогая, никогда не бывало приступов, правда? — спросил он у Королевы.
— Никогда! — в ярости крикнула Королева и тут же запустила чернильницей в Ящерку. (Бедняжка Билль давно перестал писать на доске пальцем, обнаружив, что следов не остаётся, но теперь поспешно взялся за дело снова, пользуясь чернилами, которые стекали у него по лицу, пока они не кончились.)
— Значит, к тебе эти слова и не приступают, — сказал Король, с улыбкой оглядывая зал. Стояла мёртвая тишина.
— Это каламбур! — обиженно добавил Король, и все засмеялись. — Пусть присяжные обсудят вердикт, — сказал Король, наверное, уже в двадцатый раз за этот день.
— Нет-нет! — сказала Королева. — Сначала приговор, вердикт — потом.
— Чушь и чепуха! — громко сказала Алиса. — Придумали тоже — сначала приговор!
— Придержи язык! — побагровев, сказала Королева.
— Не буду! — сказала Алиса.
— Отрубить ей голову! — во всё горло закричала Королева. Никто не шелохнулся.
— Да кто вас боится? — сказала Алиса (к этому времени она уже выросла до своего настоящего роста). — Вы всего лишь колода карт!
Тут вся колода взвилась в воздух и полетела на неё; Алиса тихонько вскрикнула — наполовину от испуга, наполовину от злости — и принялась отбиваться, и вдруг увидела, что лежит на берегу, положив голову на колени сестре, а та осторожно смахивает с её лица сухие листья, слетевшие с деревьев.
— Проснись, Алиса, милая! — сказала сестра. — Как же долго ты спала!
— Ах, мне приснился такой странный сон! — сказала Алиса и рассказала сестре, как сумела припомнить, все свои удивительные Приключения, о которых вы только что прочитали; а когда она закончила, сестра поцеловала её и сказала: «Сон и правда странный, милая, но теперь беги пить чай: уже поздно». И Алиса встала и побежала, а на бегу всё думала — и было о чём! — какой это был чудесный сон.
А сестра осталась сидеть, как сидела, подперев голову рукой, глядя на заходящее солнце и думая о маленькой Алисе и всех её чудесных Приключениях, пока и сама не задремала — по-своему, — и вот что ей приснилось:
Сначала ей снилась сама маленькая Алиса: снова крошечные ручки обхватили её колени и ясные, нетерпеливые глаза смотрели ей прямо в лицо — она слышала самые интонации её голоса и видела, как та забавно встряхивает головой, откидывая непослушные волосы, которые всё время лезли ей в глаза, — и пока она слушала или ей казалось, что слушает, всё вокруг ожило и наполнилось странными созданиями из сна её младшей сестрёнки.
Высокая трава зашуршала у её ног — это мимо пробежал Белый Кролик, — испуганная Мышь с плеском поплыла по соседнему пруду — она слышала звон чашек, за которыми Мартовский Заяц с друзьями сидели на своём нескончаемом чаепитии, и пронзительный голос Королевы, отправлявшей на казнь своих несчастных гостей, — снова поросёнок-младенец чихал на коленях у Герцогини, а вокруг него грохотали тарелки и блюда, — снова воздух наполнили вопль Грифона, скрип грифеля Ящерки и сдавленное хрипение подавленных морских свинок, а издалека доносились рыдания несчастной Черепахи Квази.
Так она и сидела с закрытыми глазами и почти верила, что попала в Страну чудес, хоть и знала, что стоит ей открыть глаза — и всё обернётся скучной явью: трава будет просто шуршать на ветру, а по пруду пойдёт рябь от колышущегося камыша, — звон чашек превратится в позвякивание овечьих колокольчиков, а пронзительные крики Королевы — в голос пастушка, — и чихание младенца, и вопль Грифона, и все прочие странные звуки превратятся (она это знала) в нестройный гомон хлопотливого скотного двора, а вместо тяжких рыданий Черепахи Квази издалека будет доноситься мычание коров.
И наконец, она представила себе, как эта самая её сестрёнка со временем станет взрослой женщиной и как сохранит на все свои зрелые годы простое и любящее детское сердце; как соберёт вокруг себя других маленьких детей и их глаза тоже станут ясными и нетерпеливыми от множества чудесных историй — может быть, даже от давнего сна о Стране чудес; и как она будет сочувствовать всем их простым горестям и радоваться всем их простым радостям, вспоминая собственное детство и счастливые летние дни.
КОНЕЦ