Когда Скрудж проснулся, было так темно, что, выглянув из постели, он едва мог отличить прозрачное окно от непрозрачных стен своей спальни. Он силился пронзить темноту своими острыми, как у хорька, глазками, когда куранты соседней церкви отбили четыре четверти. Тогда он прислушался, ожидая боя часов.
К великому его изумлению, тяжёлый колокол бил дальше — от шести до семи, от семи до восьми и так исправно до двенадцати, — и умолк. Двенадцать! А ведь он лёг в третьем часу. Часы врут. Должно быть, в механизм попала сосулька. Двенадцать!
Он нажал пружинку своих часов с репетиром, чтобы поправить эти нелепейшие часы. Их быстрый маленький пульс отбил двенадцать — и затих.
— Да не может быть, — сказал Скрудж, — чтобы я проспал целые сутки и прихватил большую часть следующей ночи. Не может быть, чтобы что-то стряслось с солнцем и сейчас было двенадцать часов дня!
Мысль эта была тревожной, и он выкарабкался из постели и ощупью добрался до окна. Ему пришлось стереть иней рукавом халата, прежде чем что-нибудь разглядеть, да и тогда видно было очень мало. Он сумел различить лишь, что по-прежнему стоит густой туман и страшный холод и что не слышно шума людей, бегающих взад и вперёд в великом переполохе, а это непременно было бы, если бы ночь одолела светлый день и завладела миром. Это было большим облегчением, ибо «через три дня по предъявлении сего первого векселя уплатить мистеру Эбенезеру Скруджу или его приказу» и так далее превратилось бы в такую же пустую бумажку, как ценные бумаги Соединённых Штатов, если бы не стало дней, по которым ведётся счёт.
Скрудж снова лёг и думал, думал, думал, перебирал всё снова, и снова, и снова, но так ничего и не понял. Чем больше он думал, тем сильнее недоумевал; а чем больше старался не думать, тем больше думал.
Призрак Марли донимал его чрезвычайно. Всякий раз, как он, по зрелом размышлении, решал про себя, что всё это был сон, его ум, точно отпущенная тугая пружина, отскакивал в прежнее положение и снова ставил перед ним всё ту же задачу, которую надо было решать с начала: «Сон это был или нет?»
Скрудж пролежал в таком состоянии, пока куранты не отбили ещё три четверти, и тут вдруг вспомнил, что Призрак предупреждал его о посещении, когда колокол пробьёт час. Он решил лежать без сна, пока этот час не минует; и, принимая во внимание, что заснуть ему было так же невозможно, как попасть на Небеса, это было, пожалуй, самое мудрое решение, какое было в его власти.
Эта четверть часа тянулась так долго, что он не раз уверялся, будто невольно задремал и пропустил бой часов. Наконец бой донёсся до его настороженного слуха.
— Динь-дон!
— Четверть первого, — сказал Скрудж, считая.
— Динь-дон!
— Половина! — сказал Скрудж.
— Динь-дон!
— Без четверти, — сказал Скрудж.
— Динь-дон!
— Вот и сам час, — торжествующе сказал Скрудж, — и ничего больше!
Он сказал это прежде, чем ударил часовой колокол, а тот теперь пробил глубокое, глухое, гулкое, унылое ЧАС. В тот же миг комнату озарил свет, и полог его кровати раздвинулся.
Полог его кровати раздвинула, говорю я вам, чья-то рука. Не тот полог, что был у него в ногах, и не тот, что за спиной, а тот, к которому было обращено его лицо. Полог его кровати раздвинулся, и Скрудж, привстав и полулёжа, оказался лицом к лицу с неземным гостем, который его раздвинул, — так же близко, как я сейчас к вам, а я ведь мысленно стою у вашего локтя.
Это была странная фигура — похожая на ребёнка, но не столько на ребёнка, сколько на старика, видимого сквозь какую-то сверхъестественную среду, отчего казалось, будто он отдалился и уменьшился до детских размеров. Его волосы, спадавшие на шею и по спине, были белы, словно от старости, и всё же на лице не было ни морщинки, а кожа цвела нежнейшим румянцем. Руки были очень длинные и мускулистые, кисти тоже, словно хватка у него была необычайной силы. Ноги и ступни, на редкость изящной формы, были, как и руки, обнажены. На нём была туника чистейшей белизны, а талию охватывал сияющий пояс, блеск которого был прекрасен. В руке он держал ветку свежего зелёного остролиста, а одежда его, в странном противоречии с этой зимней эмблемой, была убрана летними цветами. Но самым странным в нём было то, что из макушки его головы бил яркий, чистый луч света, благодаря которому всё это и было видно; и, несомненно, именно поэтому в минуты уныния он надевал вместо шапки большой колпак-гасильник, который теперь держал под мышкой.
Но даже это, когда Скрудж стал вглядываться в него всё пристальнее, было не самым странным его свойством. Ибо, подобно тому как пояс его искрился и сверкал то в одном месте, то в другом и то, что миг назад было светлым, в следующий миг становилось тёмным, так и сама фигура то и дело теряла и обретала отчётливость: она становилась то существом с одной рукой, то с одной ногой, то с двадцатью ногами, то парой ног без головы, то головой без тела; и от этих растворяющихся частей не оставалось ни очертания в густом мраке, где они таяли. И посреди этого чуда он вдруг снова становился самим собой — отчётливым и ясным, как прежде.
— Вы ли тот Дух, сэр, чей приход мне был предсказан? — спросил Скрудж.
— Я!
Голос был мягкий и кроткий. Необыкновенно тихий, словно доносился издалека, а не раздавался совсем рядом.
— Кто вы и что вы такое? — спросил Скрудж.
— Я Дух Прошлого Рождества.
— Давно прошедшего? — осведомился Скрудж, приметив его карликовый рост.
— Нет. Твоего прошлого.
Быть может, Скрудж не сумел бы никому объяснить почему, если бы кто-нибудь его спросил; но ему особенно захотелось увидеть Духа в его колпаке, и он попросил его покрыть голову.
— Что! — воскликнул Дух. — Ты так скоро хочешь мирскими руками погасить свет, который я даю? Разве мало того, что ты один из тех, чьи страсти сделали этот колпак и заставляют меня долгие вереницы лет носить его низко надвинутым на лоб!
Скрудж почтительно отрёкся от всякого намерения оскорбить Духа и заявил, что не помнит, чтобы когда-либо в жизни умышленно его «нахлобучивал». Затем он осмелился спросить, какое дело привело его сюда.
— Твоё благо! — сказал Дух.
Скрудж выразил ему глубокую признательность, но не мог не подумать, что ночь непрерывного отдыха больше послужила бы этой цели. Дух, должно быть, услышал его мысли, потому что тотчас сказал:
— Тогда твоё исправление. Берегись!
Говоря это, он протянул свою сильную руку и мягко взял его за локоть.
— Встань! И иди со мной!
Напрасно было бы Скруджу возражать, что погода и час не располагают к прогулкам; что в постели тепло, а термометр показывает намного ниже нуля; что одет он легко — в домашние туфли, халат и ночной колпак; и что к тому же он тогда был простужен. Этой хватке, хоть и мягкой, как женская рука, невозможно было противиться. Он встал, но, увидев, что Дух направляется к окну, с мольбой ухватился за его одеяние.
— Я смертный, — возразил Скрудж, — и могу упасть.
— Дай мне лишь коснуться тебя здесь, — сказал Дух, положив руку ему на сердце, — и ты удержишься не только в этом!
Едва прозвучали эти слова, как они прошли сквозь стену и очутились на открытой просёлочной дороге, среди полей. Город исчез совершенно. Не видно было и следа его. Вместе с ним исчезли и тьма, и туман, ибо стоял ясный, холодный зимний день и землю покрывал снег.
— Боже милостивый! — сказал Скрудж, сжав руки и озираясь вокруг. — Я вырос в этих местах. Я был здесь мальчишкой!
Дух кротко смотрел на него. Его мягкое прикосновение, хоть и было лёгким и мгновенным, будто всё ещё ощущалось стариком. Он чувствовал тысячи запахов, плывущих в воздухе, и каждый был связан с тысячей мыслей, надежд, радостей и забот, давно-давно забытых!
— У тебя дрожат губы, — сказал Дух. — А что это у тебя на щеке?
Скрудж пробормотал с непривычной хрипотцой в голосе, что это прыщик, и попросил Духа вести его куда угодно.
— Ты помнишь дорогу? — спросил Дух.
— Помню ли! — с жаром вскричал Скрудж. — Я прошёл бы по ней с завязанными глазами.
— Странно, что ты столько лет её не вспоминал! — заметил Дух. — Пойдём дальше.
Они шли по дороге, и Скрудж узнавал каждую калитку, каждый столб, каждое дерево, пока вдали не показался маленький торговый городок с мостом, церковью и извилистой рекой. Теперь навстречу им трусили лохматые пони, на которых сидели мальчики; они перекликались с другими мальчиками, ехавшими в деревенских двуколках и телегах, которыми правили фермеры. Все эти мальчики были в превосходном настроении и так громко кричали друг другу, что широкие поля наполнились весёлой музыкой и даже морозный воздух смеялся, слушая её!
— Это лишь тени того, что было, — сказал Дух. — Они нас не видят.
Весёлые путники приближались, и, пока они приближались, Скрудж узнавал их и называл каждого по имени. Отчего он так безмерно обрадовался, увидев их! Отчего заблестел его холодный глаз и подпрыгнуло сердце, когда они проезжали мимо! Отчего его переполнила радость, когда он услышал, как они желают друг другу «Весёлого Рождества», расставаясь на перекрёстках и просёлках, чтобы разъехаться по домам! Что Скруджу было до весёлого Рождества? К чёрту весёлое Рождество! Что хорошего оно ему когда-нибудь сделало?
— Школа не совсем опустела, — сказал Дух. — Там до сих пор остался одинокий ребёнок, забытый своими друзьями.
Скрудж сказал, что знает. И всхлипнул.
Они свернули с большой дороги на памятный ему проселок и вскоре подошли к особняку из тусклого красного кирпича, с маленьким куполом на крыше, увенчанным флюгером, и с колоколом внутри. Дом был большой, но обедневший: просторные службы почти не использовались, стены их отсырели и поросли мхом, окна были выбиты, ворота сгнили. В конюшнях кудахтали и расхаживали куры, а каретные сараи и навесы заросли травой. Да и внутри дом не лучше сохранил былое величие: войдя в мрачную прихожую и заглянув в открытые двери многочисленных комнат, они увидели, что те скудно обставлены, холодны и огромны. В воздухе стоял запах земли, во всём доме — зябкая пустота, которая как-то связывалась с чересчур частым вставанием при свечах и не чересчур обильной едой.
Они прошли, Дух и Скрудж, через прихожую к двери в глубине дома. Она отворилась перед ними, и открылась длинная, голая, унылая комната, казавшаяся ещё более голой из-за рядов простых сосновых скамей и парт. За одной из них у слабого огня читал одинокий мальчик; и Скрудж сел на скамью и заплакал, увидев себя, бедного, забытого, таким, каким он был когда-то.
Ни затаённое эхо в доме, ни писк и возня мышей за обшивкой стен, ни капель из полуоттаявшего водостока на унылом заднем дворе, ни вздох в безлистых ветвях одинокого понурого тополя, ни праздное раскачивание двери пустой кладовой, нет, даже ни потрескивание в камине — всё без исключения отзывалось в сердце Скруджа, смягчая его и давая слезам течь свободнее.
Дух тронул его за руку и указал на его юное «я», погружённое в чтение. Вдруг за окном появился человек в чужеземном платье — удивительно живой и отчётливый с виду, — с топором за поясом, ведущий под уздцы осла, нагруженного дровами.
— Да ведь это Али-Баба! — в восторге воскликнул Скрудж. — Милый старый честный Али-Баба! Да, да, я знаю! Однажды на Рождество, когда тот одинокий мальчик остался здесь совсем один, он пришёл в первый раз — точь-в-точь вот так. Бедный мальчик! А вот Валентин, — сказал Скрудж, — и его дикий брат Орсон; вон они идут! А как зовут того, кого, сонного, в одном исподнем, оставили у Ворот Дамаска, — разве ты его не видишь! А вон конюх султана, которого джинны перевернули вверх ногами; вон он стоит на голове! Поделом ему. Я рад. Какое он имел право жениться на принцессе!
Услышь деловые знакомые Скруджа из Сити, как он вкладывает всю серьёзность своей натуры в подобные предметы, каким-то совершенно необычайным голосом, не то смеясь, не то плача, и увидь они его разгорячённое, взволнованное лицо, — они бы, право, немало удивились.
— А вот и Попугай! — вскричал Скрудж. — Сам зелёный, хвост жёлтый, а на макушке торчит что-то вроде салатного листа — вот он! «Бедный Робин Крузо» — так он звал хозяина, когда тот вернулся домой, обогнув на лодке остров. «Бедный Робин Крузо, где ты был, Робин Крузо?» Тот думал, что ему снится, но нет. Это был Попугай, понимаешь. А вон Пятница со всех ног бежит к бухточке! Эй! Гоп! Ого-го!
Затем с быстротой перехода, совсем не свойственной его обычному нраву, он сказал, жалея прежнего себя: «Бедный мальчик!» — и снова заплакал.
— Хотел бы я… — пробормотал Скрудж, сунув руку в карман и оглядевшись по сторонам, после того как вытер глаза обшлагом, — да теперь уже поздно.
— В чём дело? — спросил Дух.
— Ни в чём, — сказал Скрудж. — Ни в чём. Вчера вечером у моей двери мальчик пел рождественский гимн. Мне бы хотелось дать ему что-нибудь, вот и всё.
Дух задумчиво улыбнулся и махнул рукой, сказав при этом: «Посмотрим другое Рождество!»
При этих словах прежний Скрудж подрос, а комната стала чуть темнее и грязнее. Панели рассохлись, окна потрескались, с потолка осыпались куски штукатурки, обнажив голую дранку; но как всё это произошло, Скрудж знал не больше вашего. Он знал только, что всё верно, что так всё и было; что вот он снова один, когда все прочие мальчики разъехались по домам на весёлые каникулы.
Теперь он не читал, а в отчаянии ходил взад и вперёд. Скрудж взглянул на Духа и, скорбно покачав головой, с тревогой посмотрел на дверь.
Она отворилась, и маленькая девочка, гораздо моложе мальчика, вбежала в комнату, обвила руками его шею, принялась целовать его и назвала своим «милым, милым братцем».
— Я приехала забрать тебя домой, милый братец! — сказала девочка, хлопая крошечными ладошками и сгибаясь от смеха. — Забрать тебя домой, домой, домой!
— Домой, малышка Фэн? — переспросил мальчик.
— Да! — сказала девочка, сияя от радости. — Домой, насовсем. Домой, навсегда-навсегда. Отец стал теперь такой добрый, не то что прежде, — дома прямо как в раю! Однажды вечером, когда я ложилась спать, он так ласково со мной говорил, что я не побоялась ещё раз спросить его, можно ли тебе вернуться домой; и он сказал: да, пусть вернётся; и послал меня за тобой в карете. И ты станешь взрослым! — сказала девочка, широко раскрыв глаза. — И никогда больше сюда не вернёшься; а сначала мы будем вместе все рождественские праздники и повеселимся так, как никто на свете.
— Да ты совсем взрослая дама, малышка Фэн! — воскликнул мальчик.
Она захлопала в ладоши, засмеялась и попыталась дотянуться до его головы, но была слишком мала, снова засмеялась и встала на цыпочки, чтобы обнять его. Потом с детским нетерпением потащила его к двери, и он, вовсе не прочь уйти, последовал за ней.
Чей-то страшный голос в прихожей прокричал: «Снесите-ка вниз сундучок юного мистера Скруджа!» — и в прихожей появился сам учитель, который воззрился на юного мистера Скруджа со свирепой снисходительностью и поверг его в ужасное смятение, пожав ему руку. Затем он препроводил его с сестрой в самый настоящий старый колодец — в такую промёрзшую парадную гостиную, какой свет не видывал, где карты на стенах и небесный и земной глобусы на окнах от холода казались восковыми. Здесь он извлёк графин удивительно лёгкого вина и кусок удивительно тяжёлого пирога и стал понемногу потчевать молодёжь этими лакомствами, а заодно послал тощего слугу предложить стаканчик «чего-нибудь» форейтору, на что тот ответил, что благодарит джентльмена, но если это из той же бочки, что он пробовал прежде, то он, пожалуй, воздержится. Сундучок юного мистера Скруджа к тому времени был уже привязан на крышу коляски, и дети весьма охотно попрощались с учителем, уселись в неё и весело покатили по садовой аллее; быстрые колёса сбивали иней и снег с тёмных листьев вечнозелёных кустов, и те разлетались брызгами.
— Всегда была хрупким созданием, которое могло увянуть от одного дуновения, — сказал Дух. — Но сердце у неё было большое!
— Да, это правда, — вскричал Скрудж. — Ты прав. Я не стану этого отрицать, Дух. Боже упаси!
— Она умерла уже взрослой женщиной, — сказал Дух, — и, кажется, у неё были дети.
— Один ребёнок, — отозвался Скрудж.
— Верно, — сказал Дух. — Твой племянник!
Скрудж, казалось, смутился и коротко ответил: «Да».
Хотя они лишь мгновение назад покинули школу, теперь они очутились на оживлённых улицах города, где сновали взад и вперёд призрачные прохожие, где призрачные телеги и кареты пробивались сквозь толчею и где царили вся суета и гомон настоящего города. По убранству лавок было ясно видно, что и здесь снова наступило Рождество; но был вечер, и на улицах горели фонари.
Дух остановился у дверей некоего склада и спросил Скруджа, знает ли он это место.
— Знаю ли! — сказал Скрудж. — Да ведь я был здесь в учении!
Они вошли. Увидев пожилого джентльмена в валлийском парике, сидевшего за такой высокой конторкой, что, будь он на два дюйма выше, он стукнулся бы головой о потолок, Скрудж в сильном волнении вскричал:
— Да ведь это старый Феззивиг! Благослови его Бог, это Феззивиг, снова живой!
Старый Феззивиг отложил перо и взглянул на часы, которые показывали семь. Он потёр руки, оправил свой вместительный жилет, рассмеялся весь, от башмаков до шишки благожелательности, и позвал уютным, маслянистым, сочным, жирным, весёлым голосом:
— Эй, там! Эбенезер! Дик!
Прежний Скрудж, теперь уже юноша, бодро вошёл вместе со своим товарищем-подмастерьем.
— Дик Уилкинс, ну конечно! — сказал Скрудж Духу. — Батюшки, да. Вот он. Он очень ко мне привязался, Дик. Бедный Дик! Ах ты, ах ты!
— Эй, ребятки! — сказал Феззивиг. — На сегодня работе конец. Сочельник, Дик. Рождество, Эбенезер! Закрывайте ставни, — вскричал старый Феззивиг, резко хлопнув в ладоши, — да так, чтоб и глазом моргнуть не успели!
Вы бы не поверили, как эти двое взялись за дело! Они ринулись на улицу со ставнями — раз, два, три — водрузили их на место — четыре, пять, шесть — заложили засовами и закрепили шкворнями — семь, восемь, девять — и вернулись, прежде чем вы успели бы досчитать до двенадцати, запыхавшись, как скаковые лошади.
— Гоп-гоп! — вскричал старый Феззивиг, с удивительной ловкостью соскакивая с высокой конторки. — Убирайте всё, ребятки, нам нужно побольше места! Гоп-гоп, Дик! Живей, Эбенезер!
Убирайте всё! Не было такой вещи, которую они не убрали бы или не смогли бы убрать, когда на них смотрел старый Феззивиг. Всё было сделано в одну минуту. Всё, что можно было сдвинуть, убрали прочь, словно навеки удалили от общественной жизни; пол подмели и сбрызнули водой, лампы заправили, в камин подбросили топлива — и склад превратился в такую уютную, тёплую, сухую и светлую бальную залу, какую только можно пожелать увидеть зимним вечером.
Вошёл скрипач с нотной тетрадью, взобрался за высокую конторку, устроил из неё оркестр и принялся настраиваться с таким звуком, будто у него разом разболелись пятьдесят животов. Вошла миссис Феззивиг — одна сплошная, необъятная и основательная улыбка. Вошли три мисс Феззивиг, сияющие и прелестные. Вошли шестеро юных воздыхателей, чьи сердца они разбили. Вошли все молодые люди, юноши и девушки, служившие в деле. Вошла горничная со своим кузеном-булочником. Вошла кухарка с закадычным другом своего брата — молочником. Вошёл мальчишка из дома напротив, которого, как подозревали, хозяин держал впроголодь; он всё норовил спрятаться за девчонку из дома через один, которой, как было доказано, хозяйка надрала уши. Все они входили, один за другим: кто робко, кто смело, кто изящно, кто неуклюже, кто толкаясь, кто таща других за собой; все они входили — как придётся и как попало. И вот все пустились в пляс, двадцать пар разом: руки полукругом — и обратно; вниз по середине — и снова вверх; кругом и кругом, во всевозможных стадиях нежных сближений; старая первая пара вечно оказывалась не на своём месте; новая первая пара пускалась в путь, едва туда добравшись; под конец все пары стали первыми, и ни одной последней, чтобы им подсобить! Когда дело дошло до такого итога, старый Феззивиг захлопал в ладоши, чтобы остановить танец, и воскликнул: «Отлично!» — а скрипач окунул разгорячённое лицо в кружку портера, припасённую специально для этой цели. Но, презирая отдых, он, едва вынырнув, тотчас заиграл снова, хотя танцоров ещё не было, — словно прежнего скрипача, выбившегося из сил, унесли домой на ставне, а он был совсем новёхоньким человеком, решившим затмить его или погибнуть.
Потом были ещё танцы, и были фанты, и снова танцы, и был торт, и был негус, и был большой кусок холодного жаркого, и был большой кусок холодной варёной говядины, и были сладкие пирожки, и вдоволь пива. Но главный эффект вечера наступил после жаркого и варёного, когда скрипач (хитрая бестия, заметьте! Из тех, кто знал своё дело получше, чем мы с вами могли бы ему растолковать!) грянул «Сэра Роджера де Каверли». Тогда старый Феззивиг вышел танцевать с миссис Феззивиг. Да ещё первой парой, и задача им предстояла нешуточная: двадцать три или двадцать четыре пары партнёров, и всё люди, с которыми шутки плохи, люди, которые желали танцевать и вовсе не помышляли о том, чтобы просто прохаживаться.
Но будь их вдвое больше — ах, да хоть вчетверо, — старый Феззивиг не уступил бы им, и миссис Феззивиг тоже. Что до неё, она была достойна быть его партнёршей во всех смыслах этого слова. Если это не высокая похвала, назовите мне повыше, и я ею воспользуюсь. От икр Феззивига, казалось, исходило самое настоящее сияние. Они сверкали в каждой фигуре танца, словно две луны. Ни в какой миг невозможно было предсказать, что с ними станется в следующий. А когда старый Феззивиг и миссис Феззивиг прошли весь танец до конца — вперёд и назад, обе руки партнёру, поклон и реверанс, штопор, «продень нитку в иголку» и обратно на своё место, — Феззивиг сделал антраша, да так ловко, что, казалось, подмигнул ногами, и снова опустился на ноги, ничуть не пошатнувшись.
Когда часы пробили одиннадцать, этот домашний бал закончился. Мистер и миссис Феззивиг встали по обе стороны двери и, пожимая руку каждому гостю по отдельности, когда он или она выходили, желали ему или ей весёлого Рождества. Когда разошлись все, кроме двух учеников, хозяева проделали то же самое и с ними; так весёлые голоса стихли, а парнишек оставили отправляться по постелям, которые помещались под прилавком в задней комнате лавки.
Всё это время Скрудж вёл себя как человек, лишившийся рассудка. Сердцем и душой он был там, в этой сцене, рядом со своим прежним «я». Он всё подтверждал, всё вспоминал, всем наслаждался и пребывал в престранном волнении. Лишь теперь, когда сияющие лица его прежнего «я» и Дика отвернулись от них, он вспомнил о Духе и почувствовал, что тот смотрит прямо на него, а свет над его головой горит очень ясно.
— Какая малость, — сказал Дух, — а эти глупые люди так полны благодарности.
— Малость! — эхом откликнулся Скрудж.
Дух знаком велел ему послушать двух учеников, которые изливали душу в похвалах Феззивигу, а когда Скрудж послушал, сказал:
— Ну как же! Разве нет? Он потратил всего несколько фунтов ваших смертных денег — три или четыре, пожалуй. Так ли это много, чтобы заслужить подобную хвалу?
— Не в этом дело, — сказал Скрудж, задетый этим замечанием и невольно заговорив так, как говорил его прежний, а не позднейший, Скрудж. — Не в этом дело, Дух. В его власти сделать нас счастливыми или несчастными, сделать нашу службу лёгкой или тягостной, радостью или каторгой. Пусть даже власть его — в словах и взглядах, в вещах столь мелких и ничтожных, что их невозможно ни сложить, ни сосчитать, — ну и что же? Счастье, которое он дарит, ничуть не меньше, чем если бы оно стоило целого состояния.
Он почувствовал на себе взгляд Духа и умолк.
— Что с тобой? — спросил Дух.
— Ничего особенного, — сказал Скрудж.
— А всё-таки что-то есть, мне кажется? — настаивал Дух.
— Нет, — сказал Скрудж, — нет. Мне просто хотелось бы сейчас сказать словечко-другое моему клерку. Вот и всё.
Едва он высказал это желание, как его прежнее «я» притушило лампы, и Скрудж с Духом снова стояли бок о бок под открытым небом.
— Моё время на исходе, — заметил Дух. — Скорее!
Это было обращено не к Скруджу и не к кому-либо, кого он мог видеть, но подействовало немедленно. Ибо Скрудж снова увидел себя. Теперь он был старше — мужчина в расцвете лет. Лицо его ещё не прорезали жёсткие, суровые черты позднейших лет, но на нём уже начали проступать следы забот и скупости. В глазах его было жадное, алчное, беспокойное движение, выдававшее страсть, которая пустила корни, и то, куда ляжет тень разрастающегося дерева.
Он был не один: рядом с ним сидела красивая молодая девушка в траурном платье, и в глазах её стояли слёзы, сверкавшие в свете, что исходил от Духа Прошлого Рождества.
— Это так мало значит, — тихо сказала она. — Для тебя — совсем мало. Другой кумир вытеснил меня; и если он сумеет ободрить и утешить тебя в грядущие времена, как постаралась бы я, то у меня нет справедливой причины горевать.
— Какой кумир вытеснил тебя? — отозвался он.
— Золотой.
— Вот оно, беспристрастное правосудие света! — сказал он. — Ни к чему он не бывает так суров, как к бедности, и ничто он не берётся осуждать с такой строгостью, как погоню за богатством!
— Ты слишком боишься света, — мягко ответила она. — Все прочие твои надежды слились в одну — надежду стать недосягаемым для его низких упрёков. Я видела, как одно за другим отпадали твои благородные стремления, пока тобою целиком не завладела главная страсть — Нажива. Разве не так?
— Ну и что же? — возразил он. — Пусть даже я стал настолько умнее, — что же с того? К тебе-то я не переменился.
Она покачала головой.
— Разве переменился?
— Наш уговор давний. Он был заключён, когда мы оба были бедны и довольны этим — до тех пор, пока в добрый час не сумеем терпеливым трудом поправить свои земные дела. Ты переменился. Когда мы его заключали, ты был другим человеком.
— Я был мальчишкой, — нетерпеливо сказал он.
— Твоё собственное чувство говорит тебе, что ты был не тем, кем стал, — возразила она. — А я — всё та же. То, что сулило счастье, когда мы были едины сердцем, теперь, когда мы врозь, чревато одним лишь горем. Как часто и как мучительно я об этом думала, говорить не стану. Довольно того, что я об этом думала и могу освободить тебя.
— Разве я когда-нибудь просил освободить меня?
— На словах? Нет. Никогда.
— В чём же тогда?
— В переменившейся натуре; в изменившемся духе; в иной атмосфере жизни; в иной Надежде как её великой цели. Во всём, что придавало моей любви хоть какую-то цену и значение в твоих глазах. Не будь этого между нами, — сказала девушка, глядя на него кротко, но твёрдо, — скажи, стал бы ты теперь искать меня и добиваться моей руки? Ах, нет!
Он, казалось, против воли признал справедливость этого предположения. Но всё же с усилием проговорил: «Ты думаешь, что нет».
— Я бы с радостью думала иначе, если бы могла, — ответила она, — видит Бог! Уж если я постигла такую Истину, значит, я знаю, как сильна и неодолима она должна быть. Но будь ты свободен сегодня, завтра, вчера — могу ли даже я поверить, что ты выбрал бы бесприданницу, — ты, который даже в самой откровенности с нею всё взвешиваешь на весах Наживы? А выбрав её, если бы ты хоть на миг изменил ради этого своему единственному руководящему правилу, — разве я не знаю, что за этим непременно последовали бы раскаяние и сожаление? Знаю; и я освобождаю тебя. С полным сердцем — ради любви к тому, кем ты был когда-то.
Он хотел что-то сказать, но она, отвернувшись от него, продолжала:
— Тебе, может быть, — память о прошлом почти заставляет меня надеяться на это, — будет больно. Совсем, совсем недолго — и ты охотно отбросишь это воспоминание, как бесполезный сон, от которого хорошо, что вовремя пробудился. Будь же счастлив в жизни, которую ты выбрал!
Она ушла от него, и они расстались.
— Дух! — сказал Скрудж. — Не показывай мне больше ничего! Отведи меня домой. Что за радость тебе меня мучить?
— Ещё одна тень! — воскликнул Дух.
— Довольно! — вскричал Скрудж. — Довольно. Я не хочу её видеть. Не показывай мне больше ничего!
Но неумолимый Дух стиснул его обеими руками и заставил смотреть на то, что произошло дальше.
Они оказались в ином месте, перед иной картиной: в комнате не очень большой и не очень красивой, но полной уюта. У зимнего камина сидела прекрасная молодая девушка, так похожая на ту, прежнюю, что Скрудж решил, будто это она и есть, — пока не увидел её самоё, теперь уже миловидную почтенную мать семейства, сидящую напротив своей дочери. Шум в этой комнате стоял совершенно невообразимый, ибо детей там было больше, чем Скрудж в своём смятении мог сосчитать; и, в отличие от знаменитого стада из стихотворения, это были не сорок детей, ведущих себя как один, а каждый ребёнок вёл себя как сорок. Последствия были шумны сверх всякого вероятия, но, казалось, никого это не заботило; напротив, мать и дочь от души смеялись и очень веселились, а дочь, вскоре вмешавшись в игры, была самым безжалостным образом ограблена юными разбойниками. Чего бы я не отдал, чтобы быть одним из них! Хотя я никогда не позволил бы себе такой грубости, нет, нет! Ни за какие богатства мира я не смял бы эту косу и не растрепал бы её; а уж драгоценный маленький башмачок я не сорвал бы, Господи помилуй, даже ради спасения собственной жизни. А измерять в шутку её талию, как это делала дерзкая юная ватага, я бы не смог: я бы ждал, что в наказание моя рука так и останется согнутой вокруг неё и никогда больше не распрямится. И всё же мне бы очень хотелось, признаюсь, коснуться её губ; задать ей вопрос, чтобы она их разомкнула; взглянуть на ресницы её опущенных глаз и не вызвать румянца; распустить волны её волос, где каждый дюйм был бы бесценной памятью, — словом, мне хотелось бы, сознаюсь, получить самую лёгкую вольность, дозволенную ребёнку, и при этом быть достаточно взрослым мужчиной, чтобы знать ей цену.
Но вот раздался стук в дверь, и тотчас поднялась такая суматоха, что её, со смеющимся лицом и разграбленным платьем, понесло к двери в самой середине раскрасневшейся, буйной ватаги — как раз вовремя, чтобы встретить отца, который вернулся домой в сопровождении носильщика, нагруженного рождественскими игрушками и подарками. И тут — крики, и толкотня, и натиск на беззащитного носильщика! Его брали приступом, приставляя стулья вместо лестниц, чтобы нырнуть к нему в карманы, отнять свёртки в обёрточной бумаге, крепко ухватиться за галстук, обнять за шею, поколотить по спине и попинать по ногам в неудержимом порыве нежности! А крики изумления и восторга, которыми встречали каждый развёрнутый свёрток! А страшное известие, что младенца поймали в ту самую минуту, когда он засовывал в рот кукольную сковородку, и что его более чем подозревают в проглатывании ненастоящей индейки, приклеенной к деревянному блюду! А какое огромное облегчение, когда тревога оказалась ложной! А радость, и благодарность, и восторг! Всё это одинаково неописуемо. Довольно сказать, что понемногу дети вместе со своими чувствами выбрались из гостиной и, ступенька за ступенькой, поднялись на самый верх дома, где улеглись в постели и так наконец утихли.
И теперь Скрудж смотрел внимательнее, чем когда-либо, как хозяин дома, на которого нежно опиралась дочь, сел вместе с нею и её матерью у своего камина; и когда Скрудж подумал, что такое же создание, столь же грациозное и столь же многообещающее, могло бы называть его отцом и быть весной в угрюмой зиме его жизни, глаза его совсем затуманились.
— Белл, — сказал муж, с улыбкой поворачиваясь к жене, — я видел сегодня днём одного твоего старого друга.
— Кого же?
— Угадай!
— Как же я угадаю? Ах, да ведь я знаю! — тут же прибавила она, смеясь вместе с ним. — Мистера Скруджа.
— Именно мистера Скруджа. Я проходил мимо окна его конторы, и так как ставни не были закрыты, а внутри горела свеча, я не мог его не увидеть. Его компаньон, я слышал, при смерти; а он сидел там один. Совсем один на свете, я уверен.
— Дух! — сказал Скрудж надломленным голосом. — Уведи меня отсюда.
— Я говорил тебе, что это лишь тени того, что было, — сказал Дух. — Они таковы, каковы есть, — не вини меня!
— Уведи меня! — воскликнул Скрудж. — Я не могу этого вынести!
Он повернулся к Духу и, увидев, что тот смотрит на него лицом, в котором каким-то странным образом соединились черты всех лиц, что Дух ему показал, вступил с ним в борьбу.
— Оставь меня! Верни меня назад. Не преследуй меня больше!
В этой борьбе — если можно назвать борьбой то, в чём Дух, не оказывая видимого сопротивления, оставался невозмутим, какие бы усилия ни прилагал его противник, — Скрудж заметил, что свет Духа горит высоко и ярко; и, смутно связав это с его властью над собой, он схватил колпак-гасильник и внезапным движением нахлобучил его Духу на голову.
Дух осел под ним, так что гаситель накрыл его целиком; но, хотя Скрудж давил на колпак изо всех сил, скрыть свет он не мог: тот струился из-под него сплошным потоком на пол.
Он почувствовал, что изнемог и что его одолевает неодолимая сонливость, а кроме того — что он находится в собственной спальне. Он в последний раз стиснул колпак, и рука его разжалась; он едва успел, пошатываясь, добраться до постели, как погрузился в тяжёлый сон.